Бич Божий
Византия, лето 968 года
Над воротами, в башенке, помещался наблюдательный пункт. Там сидела привратница старая худая монашка, с крупным горбатым носом, зорко следившая за движением по дороге. Но 12 июня, в день обычного славянского моления о дожде, духота и зной сделали своё дело: пожилая послушница, убаюканная жужжанием мух, осовевшая от жары, потерявшая бдительность, стала клевать носом всё ниже и ниже и в конце концов ткнулась бы им прямо в стол, на котором лежал Псалтырь, если бы не стук. Женщина открыла глаза, вздрогнула и увидела, что внизу, у ворот под башенкой, бьют копытами кони небольшого отряда незнакомых мужчин.
Кирие елеисон! прошептала она по-гречески, что по-русски значило: «Господи помилуй!» и взволнованно стала дёргать верёвочки, по которым сигнал тревоги побежал в покои матери Евфимии, оживив серебряный колокольчик на конце подвешенного шнура. После этого, опять же по-гречески, крикнула мужчинам, привалившись к смотровому оконцу:
Кто вы, миряне? Что вас привело к нашей скромной обители?
Смуглый юноша в серой одежде, тёмные курчавые волосы которого были убраны надетым на голову узким серебряным обручем-диадемой, поднял руку:
Свет и благолепие вашим душам! С нами здесь Калокир доблестный патрикий их императорских величеств. У него письмо к вашей настоятельнице.
Говорил он по-гречески с явным иноземным акцентом. А привратница рассудила: «Вероятно, болгарин. Или же мадьяр. Много их теперь служит императорам» и ответила подобающим образом:
Матери Евфимии будет сейчас доложено.
Между тем в наблюдательной башенке появилась сама игуменья. Чёрные одежды её шелестели по полу. Бледное лицо, нежный профиль и ум в глазах выдавали благородство происхождения.
Передай, что приму только Калокира, повелела она. Без сопровождающих.
Выслушав привратницу, юноша сказал:
Я телохранитель патрикия. Мы войдём вдвоём.
Евфимия помедлила. Но потом кивнула:
Хорошо. Пусть заходят оба.
Калокир двадцатипятилетий молодой человек, с рыжеватой бородкой, чуть прищуренными голубыми глазами и едва заметной улыбкой, постоянно игравшей в уголках его ярко-красных губ, был одет изысканно и богато. Алый плащ с золотыми грифонами, кольца на руках, дорогие браслеты и застёжки-фибулы говорили о его достатке и пристрастии к роскоши. Бархатная шапочка, отдалённо напоминавшая современный берет, несколько игриво сидела, наползая на левое ухо. На груди горела золотая подвеска солнце, украшенное рубинами, знак патрикия.
По сравнению с Калокиром, юноша-охранник выглядел достаточно скромно: серый льняной кафтан с мелкой красной вышивкой по воротнику; красный кожаный пояс и довольно грубые остроносые сапоги. Только несколько драгоценных камушков было вправлено в лобный обруч. На ремне висел короткий меч ножны, рукоятка сплошь отделаны элегантной зернью. Кольца тёмных непослушных волос обрамляли его лицо. Молодая щетинка пробивалась на подбородке. Карие глаза с длинными ресницами, сросшиеся брови дополняли портрет красивого юноши лет семнадцать-восемнадцать как будто.
Юркая монашка, суетясь и стараясь не смотреть на мужчин, приоткрыла дубовые ворота. Калокир и телохранитель оказались внутри. Взорам их предстал симпатичный внутренний дворик, утопающий в зелени: сочная трава, яблони в цвету, розы на затейливых клумбах. В центре дворика помещался небольшой водоём в золотистой воде, сонно двигая плавниками, поедали корм зеркальные карпы.
О, сказан Калокир, маленький Эдем за двойными стенами. Даже райские яблочки в соответствии с Библией. Змея-искусителя только нет. Или, может, есть?
Не ответив ему, вёрткая монашка провела их но галерее. В глубине двора чёрным цветом выделялась часовня. Ставни келий были плотно закрыты. Ни души вокруг, ни шагов, ни шороха...
Евфимия вышла к
гостям строгая, холодная. Предложила сесть.
Стены комнаты были серыми, навевавшими грусть. Тусклая лампадка горела под образами. У окна слюдяного, мутного возвышался столик с раскрытым требником. Стулья для гостей, кресло для игуменьи были чёрного дерева.
Я знавала одного Калокира, тихим голосом произнесла Евфимия, Калокира Дельфина. Лет пятнадцать тому назад, будучи в миру. И ему было лет пятнадцать... Видимо, не вас?
Нет, ответил с улыбкой патрикий, вряд ли ваше преподобие могло меня видеть. Мой отец протевон Феодосии из Херсонеса Таврического. Мне всего двадцать пять.
О, тогда карьера ваша блестяща! Сделаться патрикием в эти годы...
Да, на всё воля Господа. Умирающий император Константин, прозванный Багрянородным, царство ему небесное! ездил лечиться на тёплые воды Бруссы. Там же лечился и мой отец. Я сопровождал его. Император меня заметил и решил взять к себе во служение. А затем, окончив юридический факультет, я работал помощником в канцелярии Управления внешних сношений у Романа II.
Значит, и Никифор Фока доверяет вам?
Да, всецело. Но сегодня я привёз письмо вашему высокопреподобию от её величества императрицы Феофано.
Вот как?! вскинула брови взволнованная этим известием монахиня. Милость её императорского величества безгранична. Наш монастырь Святой Августины под её непосредственным покровительством...