Давай за кусты лезь, говорят Женька. А лицо у него бледное-бледное.
Женя!..
Лезь!..
А шофер лежит.
Дым рассеялся. Вместо нашего забора мелкие кусочки валяются. И там стоит дядя Юра.
Идите в погреб, печально проговорил он и даже не спросил, где это мы пропадали.
Глава шестая
о том, как мы с Женькой все-таки на фронт попали
Добрые жители Январска! Вас мало осталось в городе. Большинство кочует где-то по дорогам, просится где-нибудь на ночлег, ждет кого-то, кого-то оплакивает.
Вас мало в городе, и мы с Женькой не знаем, какие вы.
Все перепуталось, перемешалось.
Вот мы хотели на фронт, а он сам к нам пришел. И очень скоро. Может быть, это потому, что без нас никак нельзя, а может быть, мы просто не научились от него спасаться.
В погребе я придумал такие стихи:
Фронт приходит к нам,
догоняет нас война,
. . . . . . . . . . . . . . .
Ждет геройских дел страна,
А в погребе течет вода,
И мы уйдем, уйдем,
И не вернемся мы сюда
Ни ночью и ни днем.
В погребе сухо, сказал Женька. И все ты выдумываешь.
А я промолчал. Я ему эти стихи и не показывал. Это он просто через мое плечо заглянул.
Вошел дядя Юра, сказал:
Никуда не выходить. И ушел.
А мы с Женькой переглянулись, погасили коптилку и полезли в дверь. На дворе никого не было.
Лезем на чердак, предложил Женька.
На чердаке душно. Пахнет пылью. Чердак большой и темный. Там всякие закоулки, столбы, балки и трудно сразу привыкнуть. Но мы торопимся к слуховому окну. Под нами двор и разбитый забор. На улице тот же грузовик. И тот же шофер лежит возле. Неподвижно. И дядя Юра торопится к дому, увешанный узлами и стульями.
Грабит, шепчет Женька, это называется мародерство.
А за дядей Юрой торопится с узлами Федор Тышкин. Фельдшер. Дурак ужасный.
В городе тихо-тихо. Никто не стреляет, не кричит. Только очень противно пахнет гарью. А шофер лежит.
А мы с Женькой смотрим из слухового окна на желтые листья. Они кувыркаются на ветру, как акробаты в цирке. И все через голову, через голову.
Летят себе листья, как в Москве осенью. Тишина, и небо голубое. И как будто никакой войны и нету. Но шофер лежит.
Женька сопит и роется в карманах.
Хочешь, Женя, про Москву поговорим?
Но он не слышит. Он роется в карманах.
Потом достает бумажки смятые, жалкие.
Вот, говорит он, это наши удостоверения. А ты, товарищ подполковник, сидишь на чердаке и ни о чем не думаешь
И он качает головой. Совсем как взрослый.
А была бы граната хоть какая-нибудь, говорит Женька, мы бы с тобой, Гена, эту злую собаку Ю. А. Королькова грохнули бы за мародерство, а?
Я молчу.
Давай думать, бубнит Женька, давай думать. А то скоро война кончится, а мы с тобой так и просидим на чердаке.
Мы садимся спинами друг к другу. Ветер гонит сухие листья. И вдруг мы слышим грустный, одинокий крик паровоза.
Паровозы очень жалобно кричат,
Убежать отсюда все они хотят,
Нам бы тоже вместе с ними убежать,
Партизанскую судьбу свою начать
В городе тихо. Женька говорит:
Наши ушли, Генка. Смотри, вот-вот фашисты появятся. Ворвутся на мотоциклах и давай расстреливать, и давай, и давай
Я молчу. Страшно. Женька выглядывает в слуховое окно.
Пока никого не видно. Пусто.
Мы спускаемся в дом. Мне все время кажется, что кто-то стоит за моей спиной. Дядя Юра в новом костюме стоит у окна, тетя Аня в новом платье у другого. Они смотрят на улицу. На столе лежит румяный каравай, на нем солонка с солью. Я глотаю слюни. Мы стоим с Женькой на пороге и боимся сделать шаг. Хоть бы кто-нибудь крикнул или топнул бы. Дали бы нам с Женькой по большому куску от этого каравая. А еще бы хорошо с колбасой.
Женька тихонечко поворачивается. Я за ним. Мы идем в кухню. Мы молча едим все, что нам попадается: корки какие-то, капустные листья и остатки пшенной каши. Капустные листья с солью это здорово. Кончится война, возьму целый кочан, пачку соли, сяду где-нибудь в удобном месте и все съем. Медленно
буду есть. Долго.
Ты боишься? спрашивает Женька.
Нет, говорю я, совсем мне и не страшно.
Это я его подбодрить хочу.
А мне страшно, говорит он, как поймают, как головой об столб дадут
Вот и вечер наступил. И опять эта тишина. Мы снова заглядываем в комнату. Там никаких изменений.
Может, они умерли? спрашиваю я.
Женька манит меня за собой. Мы выходим на крыльцо. Дождичек идет, а на скамеечке прямо под дождичком, в зимней шапке, в начищенных сапогах, сидит Тышкин и молчит, и тоже смотрит куда-то далеко, и чуть голову наклонил, словно прислушивается.
Товарищ Тышкин, спрашивает Женька, вы что это в зимнее нарядились?
Гусь свинье не товарищ, не оборачиваясь, отвечает Тышкин. А лицо у него важное-важное.
Ах, извините, говорит Женька, а вы за красных или за белых?
А мне все равно, говорит Тышкин, мне хоть синие.
Он встает и начинает ходить по двору, а Женька говорит:
Слушай, Генка, я придумал такую штуку, что немцы не рады будут, что в Январск сунулись. Мы их всех, и злую собаку Королькова, и Тышкина, в дохлятину превратим. Мы с тобой. Гена, пустяками занимались, в маршалы играли, мину дурацкую делали. Ты ведь знал, что она не взорвется, ведь знал? Что ж не говорил ничего?