Я думал, взорвется говорю я.
Женька смотрит на меня с презрением.
Тышкнн ходит и ходит.
Женька шепчет:
Возьмем веревку, сделаем петлю, намылим и вечером у дверей повесим, и порог намылим. Злая собака приходит и головой в петлю. Хочет подняться, а под ногами скользко. А Федьку Тышкина немцы расстреляют: подумают, что он виноват. А потом разберутся, в чем дело, и начнут друг в друга стрелять.
Я вспоминаю его слова: «Что ж не говорил, что мина не взорвется?»
Ничего не получится. Женя. Смешно даже, чтобы взрослый человек сам себя повесил
Ах, смешно?!
У него злые глаза.
Ты только и умеешь стишки писать! Пиши, пиши!
С Женькой спорить нельзя. А может быть, он и прав.
Товарищ Тышкнн, спрашивает Женька, что лучше осень или лето?
А мне все равно, бормочет Тышкин, а сам все прислушивается, даже ногу отставляет в сторону, как гончая собака.
В Январске тишина. А мы сидим с Женькой за сараем и намыливаем петлю.
Вот уж петелька, ну и петелька, шепчет Женька, головой попадешь не воротишься.
Женька, говорю я, а вдруг он и в самом деле удавится? Ведь страшно, а?
Страшно, говорит Женька. А мы смотреть не будем, мы на станцию убежим.
Уже совсем ночь.
Я смотрю на белую рубаху Тышкина и придумываю такие стихи:
Ходит Тышкин вдоль забора, сторожит.
Сторожит он, сторожит он и дрожит.
А вокруг его башки петля кружит.
Женьке очень нравятся эти стихи. Он даже последнюю строчку придумывает:
А было бы побольше веревки, мы бы для каждого фашиста сделали бы по петле. А злая собака Корольков все равно попадется.
Глава седьмая
о том, как все это закончилось
Всю ночь была тишина. Мы с Женькой сидели, сидели. Все сторожили, не заметили и заснули. А утром услышали тарахтит что-то.
Подбегаем к окнам. По улице пыль столбом. Пыль столбом. Грохот стоит. Танки идут. Самые настоящие. С пушками. Я смотрю на них, а сам почему-то думаю о Тышкине: «Бедный фельдшер! Ждал-ждал фашистов, встретить хотел, да проспал». Тышкина-то со дворе нету.
А танки фашистские идут. И небо серое-серое.
А дядя Юра у окна стоит, словно всю ночь так и не отходил. Только костюмчик на нем не парадный, старенький, потертый. А тетя Аня у другого окна стоит. Тоже в стареньком.
Женька тычет меня в бок. Я пожимаю плечами. Мы ничего не понимаем. А танки идут и идут. А за ними грузовики. И в них солдаты сидят, все в стальных касках, а некоторые даже в пилотках, как наши. Я прижимаюсь к Женьке. А он говорит мне шепотом:
Перестань ты трястись.
А я не трясусь. Это он трясется. Я только что сам ему об этом сказать хотел.
А танки идут. И грузовики идут. Тогда я оборачиваюсь и смотрю на стол. А на столе ни каравая, ни скатерти.
Женя, шепчу я, каравай-то съели.
Он смотрит на меня с сожалением. Наверное, я опять что-то не так сказал.
А танки идут. И мы ничего сделать не можем. Ничего. Вот будем так стоять и ждать. Пока не войдут фашисты А когда они войдут, дядя Юра укажет на нас: «Вот они»
Бежим на чердак, говорит Женька, бежим
Вдруг один из грузовиков
останавливается у нашего дома! За ним другие Выпрыгивают фашисты, показывают на наш дом руками
Бежим! говорит Женька. Поздно будет.
Фашисты бегут к нашему дому Вот сейчас все и произойдет. Сейчас, сейчас
Слава богу, говорит дядя Юра, дождались своих.
Каких своих?.. Ну да, он ведь ждал их
Женька дергает меня за руку и толкает совсем к окну. Я прямо лбом в стекло упираюсь.
Смотри, смотри!..
Что «смотри»?.. Фашисты к крыльцу подбегают, и дядя Юра выходит к ним навстречу.
И вдруг, как будто туман рассеялся, и я вижу на касках у солдат звезды пятиконечные!
Женька, да это же наши!
Но Женька уже выбежал на крыльцо, и я за ним. И кричу:
Давай, давай!
А первый (командир, наверное) говорит мне:
Ты чего кричишь, пацан? Доктор-то здесь живет?
Здесь, говорит дядя Юра.
А я ничего не понимаю. Какой доктор? Ах, да это же Корольков доктор. Злая собака Корольков. Но он ведь предатель!
Я зубной врач, улыбается дядя Юра.
Командир говорит:
Это неважно. Перевязки делать умеете?
Ну, конечно, мычит Корольков.
Вот мы у вас пока раненых и разместим. Скоро госпиталь прибудет, тогда заберем.
Да что вы, говорит дядя Юра, выходим. Это наш долг. Ради вашего возвращения хотя бы. На радостях.
А командир идет к машинам, а оттуда уже несут носилки с ранеными красноармейцами. А мы с Женькой бежим за командиром.
Товарищ командир, говорит Женька
Но тот отмахивается:
Некогда, пацаны, некогда.
«Так ведь они предатели!» хочу крикнуть я. Женька молчит. Я вижу: удаляется командир. А раненых несут, несут. И Тышкин несет. И тетя Аня несет. Носилки вплывают в двери.
Мы с Женькой стоим в стороне. Всем словно не до нас. И ходит командир возле машины. Что-то говорит. И не знает ведь, что это предатели раненых на носилках носят. Вот дядя Юра держит носилки и идет на цыпочках, украдочкой идет.
Женька, говорю я, как же это никто их не схватит?
Женька бледный стоит. Губы у него дрожат. Он, наверное, придумает сейчас что-нибудь. Он ведь все может. Сейчас, сейчас Вот только еще немного разозлится
А ну-ка, ребятки, говорит нам дядя Юра, бегите-ка в дом, подежурьте-ка. Может, дать кому чего нужно. Ну-ка быстренько.