И потом спрашивает у меня:
Что же это твои отец плохо воюет?
Я молчу.
А Женька говорит
за меня:
Его отец тяжело ранен.
А мне уже совсем не хочется есть патоку. Но я молчу.
Вечером мы лежим с Женькой и думаем каждый о своем. Вот звезда упала. За стеной пробили часы. В саду деревья шуршат листьями. Женька сопит носом.
«Мама, мамочка вот лежу я один, твой сын, и думаю о тебе. Вот неделя прошла, и мне без тебя очень трудно. Я не люблю этот дом. Здесь смеются над папой».
Падают звезды. И у меня получаются такие стихи:
Звезды сыплются нам в лица,
Мы лежим, и мы молчим.
Почему же нам не спится?..
А четвертая строчка не вышла. Почему? Почему? Женьке понравились стихи. И он даже продолжение придумал.
Потому что нас не берут в Красную Армию.
Это нескладно, сказал я.
Зато правильно, ответил Женька, завтра пойдем к лейтенанту, и никаких.
Женька, а если нас обманули? Если нас никуда не возьмут?
Возьмут.
А если?
Тогда мы сами уйдем. Сядем в поезд. Доедем до Москвы. Из Москвы на каком-нибудь грузовике и прямо на фронт. Заедем по пути к твоему отцу. Уж я не растеряюсь.
Падают звезды. Как много звезд! Интересно, куда они падают? Почему ни одна во двор не упадет? Вот бы придумать такую машину, чтобы звезды притягивала. Повесил звезду под потолком, и она горит, и светло, и за керосином в очереди не стоять.
Как это Женька сказал? «Тогда сами уедем»? Едем, едем и вот я и маму и папу увижу? Прощай, Январск, прощайте пыльные улицы, прощай, лейтенант Безруков.
А Женька говорит:
Вот бы распрощаться с дядькой моим и перед отъездом в буфет, в банку с патокой, мину положить. Как ударила бы все вдребезги.
Хорошо бы, говорю я, давай так и сделаем.
Завтра же, говорит Женька, начнем мину делать. Я знаю, как это нужно. Пара пустяков.
С утра мы делаем мину. Женька командует. Мне не обидно. Я все равно не умею командовать. Я смешиваю уголь с песком, а Женька набивает этой смесью старую консервную банку. Потом мы прикрепляем к банке два ржавых провода.
Теперь, говорит Женька, остается раздобыть капсюль.
Я поднимаю мину.
Осторожно! кричит Женька и отскакивает в сторону. Если провода соединятся нам крышка!
Без капсюля?
А вот и без капсюля Эта штука капризная.
Мы прячем мину за кусты. Мы идем в военкомат.
На углу стоят соседки. Я слышу, как одна говорит:
Вот ведь живут ребята, как у Христа за пазухой. Этот вон вишь какой всегда гладкий, с воротничком всегда
Мы проходим мимо.
Тебя бы в эту пазуху, шипит Женька.
Мне очень хочется есть. Я говорю:
Однажды мама зажарила гуся. Я отрезал вот такой ломоть без единой косточки. Мягкий-мягкий, и жир так и капал
Женька вдруг рассердился.
Ты перестань о шамовке говорить. Тут и без твоих воспоминаний тошно.
В комнате лейтенанта Безрукова нету. Вместо него сидит капитан с усиками.
Где лейтенант Безруков? спрашивает Женька.
Он на фронте, отвечает капитан, а потом поднимает голову и видит нас. Вы кто такие?
У меня сосет под ложечкой. Все рушится.
Мы разносим повестки, говорит Женька.
Ну и что же?
Лейтенант Безруков обещал отправить нас на фронт.
Ах, обещал говорит капитан и таращит глаза, а если я вас домой отправлю и там вас выпорют?
Женька подходит к столу и говорит:
Во-первых, вы не имеете права так с нами разговаривать, а во-вторых
А во-вторых, произносит капитан, убирайтесь отсюда, и чтобы я вас больше не видел.
Мы выходим оплеванные и униженные.
Мне хочется плакать. Я вообще никак не могу отвыкнуть от этой глупой привычки. Чуть что и в слезы.
Женька говорит:
Ладно, запомним. Идем, Генка. Теперь у нас одна дорога. Неделю на подготовку и все. Ты напиши про это стихи, напиши. Мы их пошлем в газету, и все узнают, как нам было трудно. Идем.
И встанут геройские маршалы
Пред светлые очи твои
Мы приедем в Январск. Все кругом бегают. Дядя Юра банку с патокой несет, тетя Аня говорит: «Ешьте хлеба вволю, пожалуйста. Извините меня, дуру, что я вас тогда за пустяки ругала» А мы пройдем мимо. Ну-ка, где тут капитан с усиками? Капитан прибежит. «Это ты?» «Так точно, товарищи маршалы!» «А помнишь?..» «Помню, помню, товарищи маршалы». «Разжаловать и на кухню картошку чистить!» Уж тогда он пожалеет.
В Январске появились эвакуированные. Это очень трудное слово. Сразу не выговоришь. Сначала я думал о них разное, а потом оказалось, что это беженцы.
Счастливчики, говорил Женька, видели, как бомбы взрываются.
Они селились кто где, а некоторые не находили
себе жилья. И женщины целыми днями бродили по улицам, а за ними волочились дети.
Я видел, как они, усевшись где-нибудь на лавочке или прямо на траве, ели хлеб с луком, или сухари, или еще что-нибудь.
Дядя Юра сказал вечером:
Понаехали тут
А тетя Аня щипнула свою бородавку и сказала:
Теперь и на улицу не выйдешь все чужие кругом.
Какие же они чужие? удивился Женька, они наши
Но дядя Юра рассердился. И все замолчали.
Патока залепила мне нёбо. Есть не хотелось.
Генка, сказал мне Женька на веранде, Генка, сил больше нет терпеть. Или мы выполняем свой план или или разорвем наши удостоверения и наймемся к моему дядьке сторожевыми собаками.