Собери на стол, Ядя, - сказал хозяин, полузакрыв глаза. - Чтобы все как у людей. В остатний раз А скатерть возьми из комода, ту, мамусину. И сало из скрыни.
Ядвига поднялась.
Курка не отрываясь следил за ней взглядом, в котором смешивались подозрительность с детски удивленным обожанием. Гришин сидел, по-прежнему втянув голову в воротник шинели и скрестив руки, стараясь согреться : его лихорадило.
Когда стол был накрыт, нарезаны хлеб и сало, принесены огурцы в обливной миске, хозяин вытащил из-под крана трехлитровую сулею, сменив ее другой. Поднял тяжелую посудину, поставил среди стопок и, церемонно поклонившись, пригласил :
Проше паньства до столу!
Курка вопросительно взглянул на Гришина.
А чего ж, - сказал Гришин. - Да и трясет что-то
Выпили по стаканчику, потом еще.
Курка сидел хмурый, сосредоточенно глядя на стопку и ломоть хлеба с толстым куском сала, пододвинутый ему Ядвигой, потом вдруг, чуть подняв брови, спокойно и счастливо улыбнулся.
Чего ты ? - спросил Гришин.
Листопадовка вспомнилась, - рассеянно отозвался Курка.
Давно из дома ?
Седьмой год.
Как так ?
Дядька меня выдрал, обозвал куркульским последышем, я и драпанул к батьке на Вычегду.
Курка говорил шепотом и все так же, странно и нежно, по-детски, улыбаясь.
Когда Курка заговаривал, Ядвига переставала есть и пить, и видно было, что она прислушивается, боясь проронить малейшее словечко. Скулы у нее напряглись и резче обозначились.
Добрался до отца? - спросил Гришин.
Курка кивнул.
Хозяин поднялся, вытянулся во весь свой огромный рост и запел оглушительным басом :
Взвейтесь, соколы, орлами,
Полно горе горевать,
То ли де То ли дело под шатра-а-ами
В поле лагерем стоять.
По-прежнему в избе время от времени появлялись солдаты и, оглядевшись, кто несмело, кто увереннее, подходили к столу.
Продолжая петь, хозяин каждому наливал самогон в граненый стаканчик и отрезал ломоть сала.
Старая песня , - сказал Гришин, когда хозяин замолк.
В императорской гвардии пели, - отрапортовал хозяин . В одна тысяча девятьсот пятнадцатом. В Санкт-Петербурге.
Неужели вы и в царской гвардии служили ?
А як же, - Хозяин еще больше вытянулся, отер усы и опрокинул стаканчик.
Долго ты був с таточком ? - тихонько спросила Ядвига.
Курка молчал, но перестал улыбаться и насупился.
Гришину не в первый раз стало жаль Ядвигу, и он повторил вопрос :
Сколько с отцом прожил?
До сорок первого. В июле его сосной придавило, и сразу А я удрал на фронт.
Все помолчали.
А може, спать лягим? - предложил хозяин.
Совсем стемнело. Гришин постелил шинель и улегся на лавке у окна, Курка - на другой лавке. Ядвига забралась на печь. Солдаты все заходили и заходили. Темнело, и фигуры их становились почти неразличимыми. Потом они стали совсем не видны в темноте, плотной от человеческих дыханий и тумана, заползающего с поля. Только слышался время от времени топот сапог и жестяной шелест пропитавшихся влагой плащ-палаток.
Засыпая, Гришин плотнее закутался в рядно.
2.
Во сне Гришин почувствовал тревогу от прерывистого шепота. Он насильно открыл глаза, как делаешь, пытаясь прогнать дурной сон. Но шепот звучал по-прежнему, задыхающийся, невнятный, странный оттого, что казалось, будто он слышится сверху, из темной пустоты.
Не сразу Гришин сообразил: это Ядвига лежит на печи и шепчет, зовет, почти заклинает Курку :
Хедь до мене, децко мое, децинко. Татусь юж ушел, никто не услышит. Ты лезь на печку, не бойся. Ничего не бойся, децинко мое.
Молчи ! Отстань, - отвечал Курка так же еле слышно, голосом испуганным, хриплым, вздрагивающим, будто он плакал. - Не смей ! Отстань!
Он повторял «не смей» , «отстань» , как мог бы сказать «сгинь» верующий, которому примерещилась нечистая сила.
Ядвига словно не слышала. Шепот ее лился сквозь темноту вниз, как ручей, - вздрагивающий, обволакивающий , одновременно слабый и всесильный.
Иди скорей! - шептала Ядвига. - Ты не думай, мне э т о не нужно. Анджей говорил: «Льдинка моя». Говорил : «Била, як снег, и холодна, як снег». Он меня целовал, а я думала - скорей бы уж. Иди, иди, децинко мое, любо мое кохано.
Отстань ! - хрипло повторял Курка .
Теперь казалось, что Ядвига говорит не Курке, а самой себе. Будто что-то растаяло в ней, как тает ледник, и льется поток - сквозь темноту, сверху вниз, - способный пробить сердце.
Она говорила:
Я потому и не понесла, что холодная була. А до тебя я ласковая, коханый мой. Ты иди до мене, а то погибнешь без этого. Родился и погибнешь т а к, как 3ося, которую Бандера сгубив.
Отстань, - повторял Курка . - Заладила: «убьют », «погибнешь» .
И татусь не вернется, я знаю, и коняка наша, - быстро-быстро шептала Ядвига. - И все будет мертво.
Курка подбежал к дверям и распахнул их, сперва первые - в сени, потом вторые - на улицу . Изба осветилась тусклым светом . Из темноты выступили печь, стол, где поблескивала пустая сулея, лавки вдоль стен.
Шепот Ядвиги замолк, но слышалось ее дыхание, и невидимый взгляд ее сверху, с печи, давил, не давал опомниться.
Мутный блеск лежал на змеевиках самогонного аппарата и пустой сулее. Туман, запол зая в избу, стлался по полу волнами, тоже поблескивая сверху. В прямоугольнике дверей виднелись поля, дороги, татлы, поросшие кустарником.