Пойди, Манечка, помойся - там, внизу, в бане, - донесся из соседней комнаты голос слепого. - А если ты не можешь - отдохни. Горе тоже забывается и уходит - как все, как жизнь.
Гришин плотнее прислонился к стене. Было холодно, но иногда сквозь одежду проникал и пробегал по телу пар, горячий, как дыхание тяжелобольного. Словно тебя все время кто-то ощупывал, сама война ощупывала, как столяр деловито и озабоченно ощупывает доски, прежде чем сделать из них гроб. В соломе шуршали мыши, выгнанные, должно быть, горячим паром из подвала; доносился невнятный голос слепого.
Что он читает? Библию? - спросил Гришин Шмуклика, пристроившегося рядом.
Нет, - ответил Шмуклик. - Хотя это можно назвать и «Книгой исхода» , и «Книгой бытия» . Он сидел в скрыне и писал, писал обо всем.
В полной темноте?
Он ведь слепой, - напомнил Шмуклик.
Что же он писал?
Про свою жизнь. Хотите посмотреть? - спросил Шмуклик и поднялся.
Каморка наполнилась не светом, а красноватой мглой, проникающей из соседней большой комнаты. Шмуклик почти сразу вернулся. Гришин раскрыл книгу: большие листы были заполнены неразборчивыми, пересекающимися строчками.
Он д у м а л, что пишет, а теперь д у м а е т, что читает, - сказал Шмуклик, взял книгу из рук Гришина и отнес обратно слепому.
«Книга исхода» , - про себя повторил Гришин слова Шмуклика. - Человек сидел в полной тьме, чернее которой не будет и в конце мира, и писал свою «Книгу исхода».
Еще кто-то вошел в соседнюю комнату.
Илья? - окликнул слепой. - А я думал, ты умер.
Шаги шести тысяч человек, которые жили когда-то в гетто и больше не будут ходить по земле, превратились в пепел , звучали, жили в памяти слепого, только там. Девочка попробовала подняться с постели и опять легла.
Я не могу, - сказала она. - Я после. Тебе не противно, что я такая грязная?
Она лежала на спине, по-прежнему закрыв лицо руками. Сквозь пальцы проблескивали ее огромные черные глаза.
Откуда ты? Как ты сюда попала? - спросил Курка, придвигаясь к ней как бы в ответ на ее вопрос, и погладил ей руки.
Как? - отозвалась девочка. - В мае за мной заехал дядя Миша. Я ведь жила в Москве с папой, - не знаю, жив ли он. И дядя увез меня сюда, чтобы я поправилась после скарлатины.
Она говорила, задыхаясь, и часто замолкала, иногда н а долго.
Я приехала в пятницу, за два дня до войны. Дядя погиб при первой бомбежке, и мы остались втроем - я, Боря, Сонечка, брат и сестра, его дети.
Слепой по-прежнему читал, но слов разобрать было нельзя.
Я ползла, как по дну речки, - шептала Манечка. - Кругом идут, идут, идут. Но это не речка И я н е знала, кто идет там, по берегу. Может быть, немцы Или наши. Или просто шумит в ушах .. А иногда мне казалось, что меня несет ледоходом, - когда я засыпала на минуточку . А иногда казалось, что я уже умерла и так ползу где-то уже не на земле.
Теперь она говорила почти непрерывно, как бы боясь замолкнуть и потерять последнюю связь с жизнью.
Те, кого брали на работу, не возвращались
- сказала женщина в другой комнате.
Это была не река, а кювет. Тяжелый танк прошел, и остался кювет, вроде канавы, - объяснил Курка.
Может быть, - прошептала девочка. - Там текла грязь, а не вода, и я боялась захлебнуться. Потом я услышала голоса наших. Даже не слова - я ничего не разбирала в отдельности , - а голоса. И я испугалась, что потеряю сознание и утону именно сейчас. А потом на секунду стало светло Отчего-то светло
Ракета - проговорил Курка.
Может быть, - торопливо продолжала девочка. - Но я увидела свое отражение в канаве. Увидела, какая я страшная, и испугалась. И стала мыться, уже в темноте. Наверное, я становилась еще страшнее оттого, что смывала грязь грязью. Ты не смотри на меня
Она все плотнее прижимала ладони к лицу.
Ты не страшная, а красивая,- сказал Курка не с жалостью в голосе, а громко и убежденно.
Это тебе кажется оттого, что ты видишь только мои глаза. А утром, не дай бог, будет совсем по-другому Я ползла, а потом голоса стали яснее, я у ж е разбирала слова и уже совсем понимала, что это все наши. Везде идут наши. Везде, кругом, до края света. Ты понимаешь ?
Конечно, - отозвался Курка.
А потом опять все осветилось, и я увидела кладбище - с плитами, вырытыми из земли. И я поползла по кладбищу к этому дому. Ползла и хотела крикнуть, позвать на помощь, но не могла, не было голоса А потом ты взял меня на руки и понес. Как ты меня отыскал - в такой тьме?
Ты крикнула.
Это тебе показалось. Нет? Значит, я действительно крикнула, иначе ты бы не отыскал меня.
Да, те, кого брали на работу, не возвращались, подтвердил слепой и продолжал, как бы читая свою книгу: - А потом пришли двое - он и она. Я не знаю их имен. И он мог бы еще идти, бежать от немцев, а она не могла. И он остался с нею. Они пришли издалека, из самой Лодзи. А потом построили паркан, и они уже не могли никуда уйти и знали, что дни их сочтены. И ребе сотворил молитву, и они стали мужем и женой. И перед той ночью, когда всех убивали, они вошли в подвал под домом Магазаника. А все другие удалились из подвала, чтоб они могли на эту ночь остаться одни. В ту ночь было горе, земля разбухла от крови. И там, на гребле, все затворы были подняты, и вода падала с высоты, чтобы мир не слышал, как убивают. И, может быть, они были счастливы и ничего не слышали. Может быть, в ту ночь они были самыми счастливыми людьми на свете. И в ту ночь многих убили и сожгли много домов, а тех, кто уцелел, согнали в сарай и поставили у дверей стражу. Только через двадцать дней нас выпустили из сарая и мы могли пройти к подвалу, где остались те двое. И когда мы спустились вниз, был день, и я увидел