- Какие там деньги…
- Сколько?
- Триста. Новыми.
- Спятил, что ли?
- Ну, двести. Пятьдесят.
- Так двести или пятьдесят?
- У тебя, дочь моя, с собой сколько?
- Ничего. У вас все. Вы ведь Иван Фомич.
- И опять ошибаешься. Чего ж пришла, раз без денег?
- Вот, - Серафима достала из кармана смятый рубль.
- Хм, так… Завалялся, выходит… Ладно, из уваженья только. Вот и пришли.
Они с Места не тронулись - откуда-то появились и обступили старые больничные ширмы из процедурного кабинета, грязные, подвязанные марлей - загородили сзади, справа, слева.
- Позвольте представиться: Вольдемар. Мой псевдоним. В миру я - Александр. В антракте, так сказать. Вольдемар. Дамам нравится. - Звякнул цепочкой, щелкнул крышкой часов: - Секундомер. Ношу секундомер, часы по нынешним временам ни к чему: день, ночь - все летит куда-то, не угонишься, да и какая, собственно, разница, день или ночь… А секунды - это твое… Ну-с, начнем, - он уселся на пол. - Прошу садиться. Итак, не занимались ли вы психопатоложеством, дочь моя?
За ширмами захихикали, через дыру к Серафиме просочился чей-то липкий взгляд.
- Господи Иисусе, ну что такое, никак не дадут с человеком по душам поговорить, - Вольдемар поморщился и встал.
В храме опустело быстро, Господи, как быстро: раз - и пусто, и нет никого. В алтаре, у оплывшей витой свечи, валялся окурок - или не окурок?.. А-а, ручка, шариковая, в виде сигареты… Господи, помоги, Господи, ну хоть бы одну молитву знать… Талка - молилась ведь она тогда на затоптанном снегу в проулке; Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да будет воля Твоя, - надо же, кое-что помнится; на колени бы встать - вот так, перед алтарем; и что за гадкий желтый свет вокруг, и свечи желтые… Дальше, дальше - как там?.. Да приидет царствие Твое… И не введи нас во искушение, и избави нас от лукавого… Ну, ну!.. Господи, подскажи! Может, встала не там, поближе надо? На коленях - фу, как стыдно; да ладно, кто увидит? Вольдемар небось задрых с похмелья; Иван Фомич всегда, как выпьет, засыпал непробудно… Отче наш, иже еси на небеси… Яко и мы прощаем должникам нашим… Какие должники, если это я каюсь? Господи, да в чем же? Не в чем мне каяться; глупости какие, приснится же чушь всякая… Господи, прости! Ибо есть Ты… Забыла. Чего-то в молитве не хватает. Путаница… Все одно, не вспомнить. Ныне, присно и во веки веков. Аминь. Господи, дай же знать, что Ты есть! Тихо… И свечка - да догорит она когда-нибудь?.. Господи, знаю, есть Ты… Тихо… Ну Господи, ну жалко Тебе, что ли? Тебе жалко? Жа-алко, знак подать не хочешь. Может, и нет Тебя, а? Нет? Ответь: есть Ты, или нет? Глупость какая… Идут… Идет кто-то… Подошел сзади…
- Кхм… На исповедь, дочь моя?
- Уже пробовала. Хватит.
- Невозможно. Один я во храме. Позвольте представиться: Вольдемар. Дамам нравится.
- Мы знакомились.
- Повторяю: невозможно, дочь моя.
- В миру вы - Александр.
- Исключено. Игорь Николаевич.
- Я вам рубль дала. В уплату.
- Вам приснилось, дочь моя. Это бывает. Ночи длинные, во храме никого. Облегчает душу раб Божий во храме.
Время стукнуло по игле, завертелось заезженной пластинкой: весны моей златые, весны моей златые, весны моей златые - Соня Рюмина в сердцах схватила пластинку, хлопнула об пол храма - сколько можно одно и то же выдерживать…
- Исповедоваться не буду. Вам не буду.
- Но мы же договорились!
- Мало ли что!.. Не буду. Никому.
- И следователю?
Иконы поплыли перед глазами, задрожали и опали церковные стены, исчез алтарь, вдоль окна шло утро, скользило по стеклу. За спиной, на кровати, умирал Иван Фомич.
Лампочка простуженно замигала - перегорит скоро. Серафима встала, выключила свет. Иван Фомич спал тихо, только изредка всхрапывал. Скорей бы. Скорей. Намучилась. Совсем, бабка, с ума спятила - вон, что снится, церковь какая-то, и следователь - ну, при чем тут следователь, глупости, идиотство, бред собачий. Переутомилась. Или склероз начинается. Черное пятно над кроватью - коврик с оленями, днем он зеленый, до чего же противный цвет, назойливо-мерзкий, с детства - в темноте забивались в угол между стеной и печкой, и Ленка рассказывала страшную сказку - откуда только знала-то; да чего ждать от дочери врага народа, в подобных семьях еще не такому научить могут, небось, отец ей и рассказал… Сима боязливо жалась к Талке и Соне, а у Ани глаза блестели жадно-весело - любила она страшные всякие истории, о ведьмах там, русалках, домовых… Ленка шептала: "Вот идет девочка по улице и видит: лежит на дороге красивая зеленая лента. Девочка подняла ленту, заплела в косу и легла спать. А в двенадцать часов по радио и говорят: девочка, расплети зеленую ленту. Девочка думает: еще чего - и дальше спит. Тогда по радио громче: девочка, расплети зеленую ленту! Вот еще, думает, стану я такую красивую ленту расплетать. А по радио уже совсем громко: девочка, расплети зеленую ленту! А девочка спит, не слышит. Тогда лента сама расплелась и задушила ее". Мать ругала Ленку - мол, глупостями головы забиваете, сказки им какие-то понадобились, лучше бы детскую книжку почитали, - а Серафима с тех пор зеленого цвета боится. И зеленых платьев у нее никогда не было, мать как угадывала, ничего такого не шила; от зеленого жди только плохого, неприятного; неспроста, наверно, в детской сказке так зеленую ленту невзлюбили… И на Золушке, наверно, зеленое платье было, потому она и такая несчастная… Зеленый только в листьях хорош, а без травы - жесткий, лицемерный… Сказки - для Ани сказку сочинить было - в два счета, как орешки щелкала, да в стихах: "А мне этой ночью приснился синий старинный сон, снились башня и замок, и в замке звонил телефон. На башне стояли пушки, ворота стерег страшный змей, во рву хохотали лягушки - не было лишь людей. В замок звонили, звонили, что-то хотели сказать… Ну, давайте, кто дальше сочинит?" - и Талка басом и назидательно: "Нельзя по-старинному спать!" - "Ой, да ты стихами заговорила!" - восклицала Ленка, и Аня удивлялась: "Как же вы сочинить не можете?.. А дальше там: да просто - тут люди не жили, а призракам днем нужно спать. И все". Сказки у Ани были все какие-то повернутые, сдвинутые, непонятные; замок и телефон - скажите, пожалуйста… Читаешь, читаешь на продленке детям сказки - Господи, сплошные там убийства, то Ивана-Царевича жизни решают, то еще кого; потом живой водой брызгают, но все равно, убивают ведь. Это в кино всегда все хорошо кончается, а в жизни и в сказках - плохо. Зеленое платье на Золушке… Нет, это на Изабелле Сергеевне зеленое платье было, смешное, узкое, ляжки наполовину наружу - модно, что поделаешь, теперь все так ходят; Серафима пошла в новой голубой нейлоновой блузке - купила в комиссионке, в области, когда на курсы повышения квалификации ездила… Иван Фомич оказался угрюмым, глаз из-под кустистых бровей не видать - Серафима вдруг испугалась; Иван Фомич оглядел ее с ног до головы: "Согласны, значит…" - ответить Серафима не успела; Иван Фомич повернулся к молодому мужчине в вельветовой куртке и к уверенной в себе женщине лет тридцати с такими же недобрыми, как у Ивана Фомича, бровями: "Вот, дети, и мачеха ваша", - он захохотал, похлопал Серафиму по плечу, отпихнул - Серафима угодила прямо на стул. Изабелла Сергеевна захлопотала вокруг стола - своя она была здесь, Ивану Фомичу приходилась двоюродной племянницей: "Наша Серафима - ну, прям, золото, не налюбуемся, всем коллективом уж сколько раз думали: такая женщина пропадает, замуж надо, пока не завяла, а кто у нас лучше Ивана Фомича - такого жениха поискать…" - "На пятнадцать лет старше", - резко, громко произнесла молодая женщина, в упор разглядывая Серафиму. "Ну что же, что на пятнадцать, да хоть на сколько, мужчина он серьезный, из себя видный, основательный", - Иван Фомич согласно закивал. "Я думаю, Тусечка, ты не права", - продолжала Изабелла Сергеевна: "Уж чем шантрапа молокососная из нынешних…" - Наталья нахмурилась, покраснела, ненавидя полоснула Серафиму взглядом: муж у нее был моложе года на три, ни одной юбки вокруг не пропускал - то и дело к какой-нибудь шалаве ночевать уходил, и Наталья, плача, бегала по городу, разыскивала. Изабелла Сергеевна продолжала: "Нет, нашей сестре подавай чего посолидней, понадежней; не девочки, слава Богу". "Вот на Покров свадьбу и сыграем", - подытожил Иван Фомич. Изабелла Сергеевна закивала: "Конечно, конечно, раз обычай такой…" Наталья слушала ее щебетанье и все смотрела на Серафиму, оценила ее всю, до копейки точно; усмехнулась на новую блузку - не носят уже таких, что ли, иль не по годам ярко, бабка, разоделась? Серафима ежилась под ее взглядом, переводила глаза, и встречала липкий, любопытно-приторный взгляд Ивана Фомича, и совсем сгибалась в дугу - так, что мурашки по спине… Неловко-то как, неприятно это, если мужчина вот так на тебя смотрит, и если он жениться хочет - не думалось, что глянет - и ты как голая… Ну, может, с первоначалу только, ей вообще еще все в диковину, да где учиться-то было… И вообще, спрашивается: чего она от этих смотрин ждала - что Иван Фомич будет похож на артиста Кторова - ну, того, что в "Празднике святого Йоргена" себе невесту искал, только постарше? Тоже, невеста - сорок три, из школы весь век не вылезала, а пришли учительницы с высшим образованием, так и вовсе в младшие классы перешла… Не о том думать надо, не о том! Ну, если заставить: вот, теперь она будет замужем. Замужем. И можно будет в учительской небрежно обронить: "Мой-то…" - и остальные завистливо замолчат, как она до сих пор в учительской молчала - аж сердце горьким кипятком поливало, и вообще, разве можно замужнюю и незамужнюю равнять - даже пословица есть: ложка в бане не посуда, девка бабе не подруга… Господи, что творится-то!.. О чем это она?..