Серафима продиралась, выцарапывала себя из дымных, затхлых кошмаров и послушно кивала в такт Изабеллиному говорку - они с Натальей обсуждали, что нужно будет купить к свадьбе, да что на чьи деньги, и нечего тянуть, если все равно решили-в крайнем случае, расписаться можно где-нибудь в сельсовете, все так делают, если срочно надо: суют председателю сельсовета бутылку да в четвертной ее заворачивают. "Вот и подумают, что невеста у нас беременная", - зло рассмеялась Наталья. "Ну и пусть думают", - подхватила Изабелла Сергеевна: "Дело житейское, всякое бывает, не люди там, в сельсовете, что ли…" Серафима сидела в жестком железном кольце, и жестко впаялись, как в перстень, магазинные манекены - Иван Фомич, дети эти его великовозрастные, Изабелла Сергеевна… Из разговора поняла, что сына Ивана Фомича зовут Алексеем - не догадались познакомить, в суете да толкотне… Серафиме мучительно хотелось встать, уйти, и чтоб опять, как всегда, тихо, равнодушно и мимо - жизнь текла; Господи, куда жизнь-то делась, куда? Потеряла, что ль? Дни, дни - чужие, серые на излом, одинаковые - школа, школа… Нет, совсем она, Серафима, одичала: согласна, замуж выходит - и в последний момент фордыбачить, как маленькая?.. Детский сад, что ли?.. Да чего она, в конце концов?! Стерпится-слюбится, Иван Фомич - человек положительный, фронтовик, вдовец, при деньгах - чего еще надо, любая с руками оторвет, хватай, Серафима, последнее бабье счастье свое… Заочно Изабелла сосватала - ну так что же, слава Богу, вообще вспомнила, когда родственник жениться захотел… Некрасивый - так с лица не воду пить; мужа дают - на, бери; можно сказать, под ручки ведут - так не нравится он ей, видишь ли… Понравится! Кто тебе, старуха, другого-то приведет? На дороге, что ль, валяются? Как упустить-то?.. И мучило, и тянуло встать, уйти, и мешали ноги, Серафима то запихивала их под стул, то пыталась заложить одну на одну - так это неудобно под столом; Изабелла то и дело растирала ладонями покрасневшие коленки - заледенели на холоде, да еще в капроне; за окном валил тяжелый ранний снег, до Покрова оставалась неделя, снег растекался по улице белой рекой, город тонул в молоке, плыл на теплом ненадежном ветру - завтра растает все… Молочные реки, кисельные берега - зыбкие, студенистые; вон, яблоко в вазе подгнило, белые крапинки с одной стороны - паданка, небось… Яблоки Наталья продавала - приходила, собирала и продавала кому-то на работе; Серафима видела из окна, как Наталья, подоткнув юбку - под нее надевала тренировочные штаны - лезла на яблоню, и потом, громко по обыкновению отчитывая за что-то мужа, уходила - в дом они заходили редко. Мать ворчала: "Тебе с этого сада проку - чуть, как не твой", - мать терпеть не может Ивана Фомича, он ее тоже не очень-то жалует. Серафима замуж собралась - мать, как узнала, только и сказала: "Могла бы подождать, пока умру", - и весь день не разговаривала, обиделась на что-то - раньше сама же хотела замуж Серафиму спихнуть, хоть куда, хоть в Норильск отправляла; не поймешь ее, мать: "В твои-то годы - и как девчонка какая, за первого встречного готова; мать на любого мужика променяет…" Серафима плакала; да что, плачь, не плачь - все решено, считанные дни до свадьбы-то остались. А сад - да Бог с ним, с садом: к работе на земле Серафима не приохотилась, во дворе у них, с трех сторон закрытом деревянными двухэтажными домами, - лабазное подворье какое-то до революции было - росло несколько жалких сиреневых кустов, под ними каждую весну девчонки разбивали клумбу, там к осени вырастал желтый георгин, а все лето росло что ни попадя, и тети Настина кошка аккуратно каждый июнь приносила в траве котят - тетя Настя, ругаясь на чем свет стоит, шуровала в траве, выискивала Муркино потомство. Сами топить не топили, относили котят Сазонтию - он и расправлялся… Копать грядки, подвязывать кусты - это Серафима делала неловко и неумело, да Иван Фомич и сам работал в саду спустя рукава, всем Наталья заправляла. Иван Фомич сада, кажется, не любил - да нешто его спрашивать, что он любит, что нет… Ей-то что?… А вот охотился он напропалую, целый арсенал в доме держал, полгорода отстрелять мог - Серафиму передернуло, битая падаль снилась наяву - в первый раз Иван Фомич принес связку уток в кровавых перьях, похвастаться решил, швырнул на стол, Серафиму вырвало прямо на кухне, выбежать не успела - битая падаль, битая человечина - Господи, дай пережить!.. Уйти, уйти, прочь убраться - гостей-охотничков в сезон набегало человек по десять, не продохнуть, самогонку приносили, кто-нибудь пытался залапать Серафиму в кухне или в коридоре, Иван Фомич, если видел, с одного удара отшвыривал фронтового друга в сторону, а Серафиме только грозил: "Не подваживай, стерва, я т-тебе!.." - куда подваживать, боялась она мужчин, до полусмерти боялась, и рухнуло, рухнуло все, чем жила допрежь, и права Аня, выходит: противно это, дальше некуда, до рвоты; а мучилась, мечтала - вот они как, мечты-то, выходит, навыворот сбываются! Вот тебе, наказало, наказало-то как!.. Выходит, и вправду они, мужчины, не такие: вроде на одном языке говоришь, а словно стена; да с Иваном Фомичом они почти и не разговаривали - о чем? По утрам он отдавал приказ, по-настоящему, по-военному: варить щи или котлеты жарить - и смеялся, думал, что удачно пошутил, хлопал Серафиму по плечу - и чего все хлопал? - она отправлялась на кухню, чтоб только одной быть, одной только… Теперь Серафимы не стало. Нет, она жила, и ходила, и разговаривала даже, но - ее как не было; может, и впрямь, умерла? Как во сне вокруг; мягкие, через подушку, голоса, темный прогорклый снег за окном - среди урока Серафима ловила себя на том, что молча стоит и смотрит в окно, а мыслей - мыслей никаких, и все будто понарошку, и даже вот будто выплывает она из себя, и видит со стороны - ходит, двигается, говорит, а - со стороны; явий сон: пришел и завертелся перед глазами старый школьный глобус, подставлял синее пятно Тихого океана, и через координатные сетки медленно проступали неотвратимо-живые контуры материка, странной и чужой земли - правильно, не может быть на глобусе столько воды, вранье это, и синее пятно - оно на самом деле белое, неоткрытое; может, еще и никто там не живет, или лучше так: туда после смерти попадают - ну, как в тот замок Анин, только по телефону ночью и созвонишься… Ане туда позвонить, что ли… Полубредовый рай приходил по ночам, между снами и бессонницами, ступи на глобус - и окажешься… По выходным Серафима жадно всматривалась в лицо ведущего "Клуба кинопутешествий", даже губами шевелила - хотелось спросить, когда же землю ту "Клуб" покажет - "Спятила, мать!" - враскат хохотал Иван Фомич: "С телевизором разговаривать начала!" - и Серафима робко, заискивающе подхихикивала в ответ; Иван Фомич мрачнел, хмурился, а ночью отворачивался от облегченно вздыхавшей Серафимы: "Не пара мы, мать… Видела, что не пара, так чего же шла?.. И не впервой же, так чего бы нос воротить-то, небось, ведь все равно, с кем… Вам, не честным-то, со всеми подряд, кто ни поманит, а ты от мужа нос воротишь… Странная ты, мать, ей-богу…" Серафима закрывала глаза, и над головой качались в шалашном переплетенье цветы - Аня вплетала во все шалаши, засыхали цветы быстро, а все равно, вплетала; шалаши делали из лопухов, спрячешься - и ничего, уютно так, никто не видит… Серафима сгибалась в три погибели - выросла как-никак, взрослая - и вползала в шалаш, и все оставалось снаружи - и Иван Фомич, и Алексей - пришел, когда отец пропадал где-то на охоте, молча, равнодушно сгреб Серафиму, кинул на диван - так быстро все произошло, она и опомниться не успела - и потом молча, брезгливо скривив губы, ушел; подумалось: любит он меня, что ли? - Господи, глупость какая! - она даже рассмеялась. Это ведь ненастоящее! И на самом деле ничего нет. Ни Ивана Фомича, ни Алексея. Ни-че-го. И что ни сделай, все - просто так. Господи, как жить-то теперь легко! Взять бы вот сейчас - сейчас! - сдавить жирное горло Изабеллы - пальцами, сдавить - ах, как хорошо!.. Серафима стояла в учительской, тупо глядела в расписание, думала о чем-то ни о чем, Изабелла распахивала на нее густо наресниченные глаза: "Да что с вами? Как замуж вышли, будто кто подменил. Живете плохо, что ли?" - "Нет-нет, это я так, устала", - спохватывалась Серафима, и Изабелла хитровато-знающе проговаривала: "Ну-ну, понятно", - и Серафима прятала руки поглубже в карманы, вдруг выдадут… Над улицей зависало странное каменное небо, низкое и желтое - подвальным потолком, и где-то далеко-далеко голубела яркая полоска, мать становилась спиной к улице и говорила строго: "Ребенка тебе нужно", - какой там ребенок, на старости лет; Серафима и забеременеть-то не смогла - трудное военное детство сказалось, что ли… И вообще, зачем ей дети, мало, что ль, в школе на них насмотрелась… Иван Фомич не любил, когда внуки под ногами шныряют, в праздники детей Алексей с Натальей оставляли у знакомых, приходили только с женой-мужем, рассаживались вокруг стола, заводили вязкие неумные житейские разговоры, не упомнить потом, о чем говорили-то: мимо слова шли, мимо, куда-то в окно, в дверь - не поймать… И все было - просто так и легко; и легко было Серафиме молча - да с ней и не заговаривал никто - сидеть и не смотреть на Алексея; в самом деле, может, и впрямь, приснилось ей все?.. Иван Фомич сидел за растерзанным столом, меж недопитых чашек, мутно и вполпьяна глядел на Серафиму: "Что, довольна? Гости-то ушли?" - и вздыхал: "Не компанейский ты человек. Ни детей, ни друзей моих не любишь - а-а, не любишь охотничков-то?.." Серафима молчала; Иван Фомич распалялся, бил себя в грудь: "Вот я, фронтовик. Две медали имею. Я чего, думаешь, охотиться люблю, да? Мне фриц в каждом звере - фриц! Н-ненави-жу!.. А хочешь, расскажу? Не хочешь, не интересуешься? Нет, послушай, голуба; мы вот когда в партизанский отряд прилетели, там лесовички-то наши деревню освободили, старосту взяли. Повели его по улице, и каждый, кто видел, бил чем попало.