Шестого января, в день рождения отца, и семнадцатого марта, в день его гибели, мать доставала калейдоскоп и ласково-бережно брала его в ладони, держала так минут пять, вздыхала и, воровато оглядываясь, прижимала к груди - Симе становилось неловко, будто мать делала что-то неприличное, хотя что происходило-то, если разобраться? Подумаешь, игрушку взяла… Но почему-то все перевертывалось, вертелось, как в калейдоскопе, в руках у матери калейдоскоп вдруг превращался в какой-то непонятный символ, и Симе казалось, что мать, закрыв глаза, молится - молится на картонную трубку с горстью стекляшек внутри… Красивые узоры в калейдоскопе складывались, сине-черно-красные, и еще зеленое стеклышко было, бирюзовое такое, как глаза Анины - Аня умирала. Сима сидела рядом, а полуодетая Ленка, накинув поверх рубахи ватную фуфайку, бегала по городу… Привела она Ольгу Петровну из железнодорожной больницы - та жила в городе, на станцию каждый день ездила, за двадцать километров. Ольга Петровна сразу поняла, в чем дело, наскоро посмотрела Аню, уселась рядом: "Ну, выкладывай, кто тебя так". Аня разлепила губы: "Никто… Сама…" - "Не ври. Так кто же?" - "Сама… Честно, сама…" - "Ну, вот что. Не скажешь - спасать тебя не буду". Сима не поняла: зачем ей знать, с кем была Аня? Те двое - в Ленинграде, не найдешь их, не накажешь - или что, завидует ей врачиха? Завидует, точно: вон, глаза какие злые; не замужем, и не любила никогда, вот и завидует… "Вы чего спрашиваете?" - Сима заговорила почему-то шепотом, она до сих пор при врачах шепотом говорит: "Вы в больницу ее… Это в Ленинграде Аня, там лейтенант был…" - "Да не об этом я, вы что, не понимаете?" - оборвала врачиха: "Я спрашиваю, кто ей аборт делал - вы что, не поняли?" - "Господи", - всхлипнула обычно сдержанная Ленка: "Неужели и я так?.." - "Нашкодишь - будешь", - буркнула врачиха: "Урок вам, идиоткам. Будете знать, как шляться". Ненавидела она Аню, во всю мочь ненавидела; и пытала - долго, и тормошила, спрашивала… Ленка не выдержала, завизжала - тонко-тонко, как щенок: "Да повезете вы ее?.." - "Скажет, кто - повезу". Аня так и не сказала, все повторяла: "Сама, сама", - и до конца держала Симу за руку, а потом всхлипнула - и все. Вытянулась как-то судорожно. Легко так все произошло. По-игрушечному, как ненастоящее. Ни стонов, ни криков. Вот раз - и будто кукла лежит, смешно даже. Господи, смешно, ну смешно же, ну разве никто не видит, как смешно - ой, как Сима хохотала, даже заболело все, и чего они так глядят, Ленка, и врачиха - Ольга Петровна дважды наотмашь ударила Симу по щекам, "Принеси воды", - Ленка кинулась на кухню, потом говорила - ничего она сперва не сообразила, думала: Аня уснула. "Вот чертовы девки", - врачиха достала портсигар: "Из нас за каждый криминальный аборт душу вынимают, а они…" - она махнула рукой; Ленка ошалело глядела на папиросу, на мертвую Аню, потом вдруг стиснула кулаки и начала наступать на врачиху, та попятилась: "Ты чего, чего, ну-ну, спокойно", - и Ленка кричала что-то, не вспомнить - крикнул, что ли, кто-то, а может, тормоза взвизгнули, да, кажется, "скорая" это, калитка отворена, сами до порога дойдут, не хочется в грязь выходить.
- Я к вам уже в третий раз приезжаю, женщина, у нас же вызовов полно, - он произносил: вызовов, - нельзя так, в самом деле, нас бы пожалели, тридцать вызовов за ночь, ну мыслимо так работать, нет, уйду отсюда, ей-богу, уйду, на завод, в медсанчасть, надоело, третья ночь кувырком, и деньги-то плевые, - он кинул пустую ампулу в блюдце.
- Долго?..
- Что - долго?
- Я спрашиваю: долго мне еще?..
- A-а… Не знаю. Может, день, может, неделю… Точней никто не скажет. Теперь часа полтора проспит, да вы сама-то ляжьте, женщина, нельзя же так, сморит ведь…
Анины сороковины справили тихо, только девчонки и пришли после занятий, а из соседок никого не было. Из техникума Сима возвращалась коротким путем, через проулок - страшно там, и темно, и Сима спешила пробежать, пока испугаться не успела, и увидела Талку: в мокром грязном снегу она стояла на коленях, мелко крестилась, прикладывалась к церковной апсиде, целовала грязную облупившуюся штукатурку; все пять церквей в городе закрыли еще в революцию, а после войны над ними водрузили фанерные красные звезды - Сима растерянно стояла возле Талки, переминалась с ноги на ногу, и Талка делала вид, что не замечает ее; наконец Сима произнесла: "Тал, ты что, богомолка?" - Сталина оглянулась: "Ну, молюсь, ну и что? Мать сказала - надо, за упокой души. Глупая, да?" - "А молитвы откуда знаешь?" - строго спросила Сима. "Откуда, откуда… Да всегда знала… Помню я, что ли, откуда знаю…" Сима знала, Сима всегда знала, что большим умом Талка не отличается, но что она так легко может пойти по кривой дорожке… Сима задохнулась от возмущения: "Вот возьму и расскажу всем - да-да, всем расскажу!" - Она почти закричала: "Надо же - комсомолка, и молится! Да как тебе не стыдно, Антонова!" - Она вскинула подбородок и зашагала по проулку; Талка кинулась следом, забегала вперед, хватала за рукав: "Сим, ты это… Не рассказывай, ладно? Не буду я больше, вот честное комсомольское, не буду, ну первый и последний раз, ну бес попутал… Нету Бога, нету, ладно… Ну хочешь, я тебе свое вечное перо подарю, а?.." Сима шла, насупив брови: нет, мало того, что Талка молиться вздумала - она ее еще и подкупить хочет! А Сима-то ее всю жизнь подругой считала! Вот как людей-то узнаешь! Почти у самого дома Талка вдруг остановилась, сплюнула в снег: "Да хоть кому рассказывай. Хоть Мигуновой своей, кому хошь. Одного вы с ней поля ягодки. У-у, гадины, ненавижу вас…" За стол они с Симой уселись в разных концах, друг на друга не глядели - они вообще после этого не разговаривали; тетя Настя поставила на комоде увеличенную Анину паспортную карточку с уголком, уронила голову на руки, причитала: "Девонька моя, девонька", - потом обвела комнату сухим взглядом, тихо сказала: "Берегите себя, девки; ничего нет в мужиках, горе одно. Друг друга держитесь. Мужики, они не помогут, в гроб сведут". Соня плакала, уткнувшись Ленке в плечо, та нервно гладила ее по спине, и Соня плакала еще сильнее, а Ленка хмурилась, кусала губы. К весне горе подзабылось, размягчело, и опять гурьбой бегали готовиться к экзаменам в овраг. На Соню накатывал очередной выпендреж, она учила девчонок французскому, хотя сама знала лишь: "ано пляс, дан ля кляс, эн увраж дю кураж" - кажется, это означало: "за наши места в классах, за работу смело". Соня заставляла Ленку и Симу повторять раз десять, тренировать произношение, сама вытягивала губы трубочкой, и вдруг заливалась звонким хохотом. После надоевшего немецкого французский казался куда вкусней, и первые два дня Сима с удовольствием повторяла вслед за Соней: "ано пляс…" - но потом как-то приелось, и Соня сердито топала ножкой и ругала Симу невеждой и лентяйкой. Раз как-то Соня в овраг припозднилась. Июнь поджаривал, Сима с Ленкой стащили платья и расположились на берегу загорать; Ленка развеселилась, схватила Симин учебник, сделала вид, что вот, сейчас утопит - как Аня, бывало - Сима закричала: "Отдай, библиотечный!" - схватила Ленку за руки, они начали бороться, Ленка сильней оказалась, конечно, ну и здорова же она, уложила Симу на лопатки - та кричала: "Справилась, да?" - весело возились, как при Ане - и вдруг Ленка как-то посерьезнела и прикоснулась к Симе, легко-легко, жестоко, бесстыдно, как обожгла - Симу бросило в жар, схватило за горло, не вздохнуть; бледная Ленка жадно, во все глаза смотрела на нее, и мелко-мелко дрожала, и спросила тихо-тихо: "Хочешь еще?.." - Сима не успела ответить, она вообще не успела сообразить, что произошло; откуда-то, рыдая взахлеб, выскочила Соня, закричала: "Я давно знала, знала!" - налетела на Ленку, ударила по щеке, скорчилась, упала на песок; Ленка нагнулась к ней: "Ну чего ты, я пошутила, ну хватит", - Сима оделась - платье вывернулось наизнанку, она не заметила, так и шла по улице… А ночью пришел сон - странный и бессовестный, наползло и раздавило что-то нестерпимо, варварски сладкое, выворачивало душу - до самого темного, звериного дна; зверь, веселый и постыдный, выныривал из бессознательной тесной глуби, рвался наружу, вон - не удержать, нельзя, ярого, дикого - нет, нет, - а-а!.. Сима застонала во сне, хрипло, громко. "Ты чего?" - перепугалась мать. "Душно, наверно", - Сима мелко и часто дышала, ошалело колотилось сердце, перед глазами плыли желтые и оранжевые круги. Боже, какой ужас! Стыдно-то!.. Душа заныла тяжко и муторно, тоска и позор подступили к постели. Все. Жизнь кончена. Серафима не спала всю ночь, утром торопливо собралась в техникум, шла по улице, опустив глаза, на занятиях забилась на последнюю парту - только чтоб не видели, чтоб никто не понял, какой ужас приходил ночью. Порок - вот оно, слово, Серафима нашла его; испорченная, испорченная до мозга костей. Похотливая кошка - точно, так и есть. Нет, наверно, она больна. Психически больна. Не может же нормальный человек испытывать все это… У нормальных - радость в труде, в семье, в детях, ну, в любви еще. Но чтобы захлестывал, перехлестывал через край, топил, убивал огненный стыд… Ей надо лечиться, обязательно надо! Нет: идти к врачу, говорить о ТАКОМ… Лучше сразу умереть! Нет! Ни за что! Нет! Нет! А все Ленка. Ленка виновата. Она. Дрянь. Оголтелая дура. Стерва. Сумасшедшая. А если кто про нее, Серафиму, узнает, что тогда? Камнями ведь закидают, и выгонят, выгонят, и куда она пойдет после этого? А мать - убьет мать-то!.. Дочь красного командира - и нате вам… Жить-то теперь - как?..