Он зашевелил губами. Серафима встала, накинула платок - как у цыганки, ей-богу - ладно, перед кем форсить-то, - и вышла, вдохнула промозглую сырость. У самого забора она чуть не провалилась в грязь, еле выдернула сапог, зашагала, пробираясь лужами. Телефон-автомат поставили на углу, один на четыре улицы, Господи, хоть бы работал, придется тогда еще два квартала тащиться в гору… Страшно… Страшно, чего там. Конечно, страшно, и ни души. Как там Ленка говаривала? Изнасилуют и "спасибо" не скажут. Да кому она нужна, старуха, под пятьдесят… Жидкую темень улицы вспахивали шаткие фонари, желтым потолком висело небо - завод светит, луны не надо. Построили сокровище, говорят, там запалы для атомных бомб собирают - чушь, белиберда, наверно, химпроизводство - как ветер к городу, тухлым тянет… Аня - жива она тогда еще была, Анечка, и завода не было, Сима спала, сон бил и ломал, кто-то бормотал - стихи, кажется, слов не разобрать, только звуком било в перепонки - Сима уже проснулась, а в ушах все стучало, стучали в дверь - она вскочила, босиком прошлепала через кухню, прижала ухо к двери; по ту сторону, на лестнице, кто-то вздохнул, и снова постучали, и Сима наконец собралась с духом и пробасила: "Кто там?" - и Анин слабый голос в ответ: "Сим, это я, открой", - она запиналась на каждом слоге, будто задыхалась; Сима отворила, и Аня почти упала ей на руки. На тускло освещенной лестнице темным блеснула лужа - Сима тупо, как через вату, подумала, что это кровь, натекло, пока Аня стучала; Аня привалилась к плечу, шептала: "Только маме не говори, ладно, Симочка, плохо мне, ой, плохо", - тетя Настя вместе с матерью дежурили на телефонной станции, Аня выждала день, думала, никто не узнает, и все обойдется - сказать о ТАКОМ тете Насте - нет, нет, ни в коем случае, ни за что! Разве можно… Позор ведь это, Боже, какой позор, подумать страшно; и как Аня жить-то с таким позором будет, все пальцами начнут показывать, заклейменная теперь; мало, что себя потеряла, еще и по бабкам бегала… Испуг и ужас не пришли; Сима деловито, уверенно и спокойно раздела мокрую от крови Аню, уложила в постель, сама побежала за Ленкой - своя она, надежная, кого еще звать… Ленка кинулась в больницу и на станцию - тетю Настю так и не отпустили; даже мать за нее просила, и то не послушали, не отпустили, так она Аню и не застала, уже утром прибежала… Сима сидела возле Ани, укрывала ее потеплей - та все время мерзла, повторяла: "Знобит, Симочка, ох, как знобит", - и Сима смачивала ей распухшие сухие губы. После вскрытия оказалось - пропорота брюшина, а уж успели бы спасти или нет, того вскрытие не показало… Можно было вылечить, наверно - иначе зачем бы врачиха Аню так выспрашивала… А что рассказывать-то? Как после выпускного тетя Настя отправила Аню в Ленинград к тетке, в медицинский поступать? Деньги прислала тетка, рублей пятьсот, на них и снарядили. Ошалевшую от неожиданности Аню сунули в поезд, и две недели во дворе только и разговоров у девчонок было, как там Аня, да что делает, да с кем познакомилась. Завидовали - конечно, завидовали, но как-то не всерьез, и ждали письма от Ани… А собственно, чему завидовать-то? Знали: есть такой город - Ленинград, на картинках видели, ну, в кино еще, а что там делают, как живут, даже как по улицам ходят… До сих пор Серафима троллейбусов боится, как в область едет, сущее мученье; легче пешком через весь город, из троллейбусов выходит с ног до головы в поту… Ну не привыкла, ну что ж теперь делать? Иван Фомич все над ней смеялся - так, что даже не краснелось, а полыхалось, грудь, спина горела, Господи, за что ж он так ее… В институт Аня не поступила, у нее даже документов не приняли: не комсомолка, а конкурс три человека на место; Аня вернулась строгая и погрустневшая. И новая: понятно - Ленинград!.. Она смеялась, рассказывала, как ходила в театр, да что это за чудо такое великое, а буфет - девочки, вы не представляете, какой буфет!.. А как все одеты в Ленинграде!.. "Не, с кем познакомилась-то", - теребила нетерпеливая, жадная до чужой любви Сталина. Аня отмахивалась: "Да ну вас, дурочки глупые, там питерских мужиков, как наших, один на всех…" Беременность давалась Ане удивительно легко, ее даже не затошнило ни разу, тетя Настя даже не догадалась. Девчонки забегались, в техникум поступали все гуртом, и зубрили все предметы подчистую - ни о чем больше не думали; Сталина еще по привычке приставала к Ане: "Ну расскажи, ну не может быть, чтоб ты там никого не заловила", - Аня переводила разговор на ленинградские красоты, да как там трамваи ходят - "Точь-в-точь каждые пять минут, хоть часы сверяй", - да какая огромная комната у тетки - "Колонка у них на кухне газовая, зажгла - и когда хочешь, тогда и мойся, хоть весь день в ванне сиди, пока соседи не выгонят". Сталина вздыхала: после тренировок она ополаскивалась под умывальником и все равно купалась в запахе, ничем пот не перешибешь, стыдно пойти куда - в кино там, или к матери в столовую - люди кругом, скажут, неряха; даже девчонки Сталины чуть-чуть стеснялись - хотя им-то чего, не от них же дух идет… Бабье лето выдалось позднее, теплым-теплое накатило, береза снизу зажелтела - к дружной зиме, Покров на носу, а еще раздетые ходили… Даже камни в овраге не выстудило, хоть босиком с одного на другой перепрыгивай. Лопухи, вровень с Симой, цепляли репьями за волосы, и не сразу и разглядишь, что внизу, в овраге, уткнувшись в учебник, сидит Аня - что, плачет? Плачет? Господи, чего она?.. Сима сбежала к ручью - промахнулась, влезла в воду, - взобралась на валун рядом, молча вылила полручья из туфли. Что-то зависло над головой, вот-вот упадет - Сима даже подобралась вся. Аня - головы не повернула, только процедила: "Уйди, Симка, лучше уйди от греха". Сима не ушла - чего уходить, если сейчас Аня что-то расскажет, секрет какой-то; помолчать сейчас, помолчать - ничего спрашивать не надо, бестактно это - выспрашивать, выпытывать, Аня сама заговорит. "В ней личная жизнь через край бьет", - ворчала Ленка, выпячивая губы - смешно так. Сейчас скажет… О чем только… О любви, о чем еще… Аня - не Ленка; та скрытная… "Ты любишь?" - Сима наконец не выдержала. Аня резко, зло засмеялась: "Рехнулась? Люблю… Да знала б ты, как это противно - любить, не спрашивала бы. Да где уж там любить. Где уж. Как же. За два дня одно только и успеешь". - "Что - одно?" - не поняла Сима. "Ну, то самое", - Аня поморщилась: "О чем нам взрослые не говорят… Ты, Сим, не вздумай ни с кем, поняла?" Они помолчали; стыдно это было - любопытничать, с головы до пяток стыдно, и любопытно - нет, ну до чего любопытно было, не стерпеть, вот будто мягко, тянуче и душно вокруг, как в киселе, и жевал и тискал грудь стыдно-телячий восторг: "Как же ты решилась…" - "Как?.. А вот взяла, и… Нате вам. Решилась. Там один лейтенантик поступал, фронтовик, в приемной института познакомились. В театр пошли, а после к фронтовому товарищу. К товарищу… Противно это, Симка, до рвоты противно. И больно - сил нет", - Аня говорила, Сима ошеломленно слушала. Любовь - и противно?! Аня что-то путает. С ней что-то другое случилось, не любовь. Нет. Любви жаждала Лиза на старой заезженной парижской пластинке: "Ох, истомилась, устала я, ночью и днем - только о Нем…" И это - больно и противно?! Нет, нет, ерунда. Аня теперь - женщина?!. Не может быть, она что-то путает… Сима жадно вглядывалась в Аню, искала перемен - Аня должна теперь как-то измениться, во всех книгах об этом говорилось. Но как?.. Нет, что она рассказывает - что рассказывает!.. Любопытство жгло и ело щеки, хоть спички зажигай. Ах, Господи, так вот что, оказывается, происходит! Вот оно что значит: женщиной стать, а она о себе ничегошеньки и не знала; в первый раз - вот оно, выходит, как… "Утром тетка сама все поняла, она мне и рассказала, что к чему. И чего потом бояться надо… Ты, говорит, бабку тогда найди, чтоб мать не знала. Есть такие бабки, они делают. А у меня уже два месяца… Поняла? Теперь придется брошку материну нести, скажу - в кино потеряла, расстроится, конечно… Тетка все ее ругала, мол, сама непутевая, походя родила, и меня не научила, хоть бы намекнула, что к чему", - Аня обхватила голову руками; она смотрела в ручей, в одну точку, в незаметный камушек на дне, и повторяла: "Раньше бы знать - ох, Симка, если б раньше!.." Сима заплакала - и просто за компанию, как в детстве, и до смерти вдруг стало жаль себя, и Аню, и страшно стало, и до рези в животе завидно. Аня вдруг вытерла слезы: "А что - раньше? Да все равно пошла бы с ним, да просто, может, у меня, как у матери, в жизни больше ничего такого никогда не будет! Никогда, понимаешь? После войны женихов на всех нас разве хватит? Спросил: любить меня хочешь? Что отвечу: не хочу любить, да? Это любить-то не хочу?! Да я сколько себя помню, о том только и думаю! Кто ж знал, что любовь - это так?.." - Аня помолчала, тихонько запела: "Пойду ль, выйду ль я в Гефсиманский сад". - "В какой еще сад?" - не поняла Сима. "В Гефсиманский. Из Библии это". - "Ты чего, верующая?" - поразилась Сима. "Да нет, когда-то нам Сонина бабушка рассказывала, вот, вспомнилось. А ты что, забыла?" - "Вот еще, глупости всякие помнить…" - "А-а… А мне что-то одни глупости в голову лезут… А тебе-нет?.." - Глупости - и так некстати сине-черно-красный паркет калейдоскопа, волшебная игрушка - отец покупал; Аня приходила к Симе и разглядывала бесконечную новость-новизну узоров, любила она все новое - осторожно-бережно поворачивала калейдоскоп, что-то шептала; трогать его Сима разрешала только Ане - под страшным секретом, мать хранила отцовские вещи как зеницу ока: китель, гимнастерку, старую бритву - когда уезжали, в Сталинабадском торгсине остались часы, браслет, кольца, все отцовские подарки, зато денег хватило и на билет, и на жизнь первое время, пока мать не нашла работу на телефонной станции.