Сима вдруг поняла, о чем Галка думает - будто в мозги к ней залезла; даже голос, кажется, услышала: сейчас она покажет, что лучше - смазливой быть, или главной, сейчас она Аню перед всеми опозорит, наконец-то - вышагивать в одиночку нельзя, только вместе можно, позор иначе… Вообще-то Галка права, негоже в строю препираться, но вот так, перед всеми, только за то, что кого-то ненавидишь… Сима решила высказать Галке все, что думает; она вся подобралась, даже рот открыла - Господи, как же забыла: директриса позади стоит, и старшая вожатая, вон, Аня тоже про них вспомнила: "Лидия Ивановна, чего она?" - "Кондратьева, слышала, что тебе сказали?" - старшая вожатая приосанилась и покосилась на директрису - та одобрительно кивнула. Аня закусила губу: "Не буду". - "Что не будешь?" - удивилась вожатая. "Под ее команду не буду…" - "Не будешь под ее - пойдешь под мою. Равняйсь! Смирно! Шагом - марш!" Аня маршировала и маршировала - вперед-назад по тесному двору, и уже не замечала, что командует не вожатая, а Галка Мигунова: "Левой, левой… Отставить, по новой!" Пошел дождь; девчонки, неодетые, в одних платьях, зябко жались друг к другу, но строя нарушить боялись. Нет, чего Аня взъерепенилась? На то и командир отряда, чтоб командовал, а ты слушайся, на то и отряд, вот теперь мокни из-за тебя… Аня шагала вперед-назад, по кругу, отставить, по новой… И вдруг остановилась, судорожно всхлипнула, сорвала панаму, швырнула в лужу - и кинулась бежать. "Куда, Кондратьева?" - заорала старшая вожатая, а Галка повернулась к директрисе: "Завтра мы на совете дружины исключим ее из пионеров". - "Ты молодец, Мигунова", - погладила ее по плечу директриса: "У тебя стойкий и целеустремленный характер". Назавтра Аня заболела, простудилась, месяц не ходила в школу - до самых экзаменов, и все как-то забылось - и весенний марш на плацу тесного двора, в мокром и давящем горло красном галстуке, и угрозы - этот самый галстук снять при всем честном народе, - но это Симе забылось, Ане, ну, еще Ленке - та вообще о том случае не вспоминала. Галка не забыла ничего. Она даже заявления у Ани не приняла, когда та захотела вступить в комсомол. Тесно им было вместе, Ане с Галкой; "Вы одна другую исключаете", - говаривала Ленка: "Две школы для вас построить, что ли, каждой свою…" Девчонки приходили к Симе, Аня плакала, Сима шла на кухню и жарила на капле постного масла по куску хлеба - до сих пор ничего вкусней не знает, жарит на кухне потихоньку от Ивана Фомича, чтоб не засмеял… "Галкин мужской идеал будет гонять ее по всему дому плеткой семихвостой", - лениво вещала Соня и поправляла бант на перешитой из маминого платья блузке. Бант был голубой, крепдешиновый и аристократический, и походил на неумело разутюженный хлястик, но таких пошлых подробностей Соня не замечала. "Успокойся, Ань, это все суетно", - повторяла она, и Аня в конце концов переставала плакать и жадно вцеплялась зубами в угощенье. Соня успокаивать умела: близоруко щурилась, глядела в растопыренные ножницы, как в лорнет, и ну совершенно не видела, в чем тут проблема - и при ближайшем рассмотрении оказывалось: и впрямь, половина бед-то из пальца высосана… "Ах ты, кошечка моя", - с восторгом восклицала Ленка, хватала Соню под мышку - голова внизу - и кружила. Соня вообще какая-то особенная была, "Дворянки недобитые - они все с приветом", - говорила Ать-Два. Никто не знал, что Соня могла выкинуть в самый неподходящий момент. То вдруг, кукольно распахнув глазищи, заявляла учительнице: "Знаете, сегодня я решила сказать, что урока не приготовила", - и учительница застывала над журналом: поставишь "неудовлетворительно" - Рюмина тотчас же обидится и сама, без приглашения, начнет отвечать, не поставишь - так отказалась же, при всем честном народе отказалась, все слышали… Скажут потом: ага, двоечников покрываете?.. Для Сони было - раз плюнуть: спрятаться на переменке в шкаф и выйти оттуда в самый разгар урока. "Что вы там делали, Рюмина?" - "Да так, знаете, побенберировать захотелось". - "Что захотелось?.." - "Побенберировать. Вы, надеюсь, помните - у Оскара Уайльда…" Признаваться в литературном невежестве педагогу не пристало, Соню даже не упрекали, что читает несоветскую литературу, и выходка ей прощалась. Таких учеников, как Соня, Серафиме не попадалось, ни разу таких не встречала, сколько в школе работает; даже не представляла, что будет делать, если кто-нибудь начнет так же вот вытворять… Нет, вправду, дворяне какие-то не такие, потому их и прогнали. Позволяли себе Бог знает что. Представить невозможно. Представить… Аня Симе как-то ближе была; Соня - умна, конечно, самая умная - хотя кто знает, чего там у Ленки на уме вертелось, всегда молчала, не зря с Соней вечно "шу-шу-шу", так и бегали друг за другом, как двойнята, Пат и Паташон, друг дружку дополняли… Умница Соня была, чего там, отличница круглая все годы, только вот очень поучать любила: "Запомни, дитя мое", - она высоко вскидывала светлые брови: "Запомни. Горизонт находится на уровне твоих глаз, не выше, не ниже. На уровне глаз. Поэтому у каждого горизонт - свой собственный". Кнопка в метр сорок ростом, какой там у нее горизонт!.. В здание школы Соня вписывалась - ну будто для нее дом и строили; и точно, он на аристократов рассчитан был. Ресторан тут был раньше купеческий; разгородили зал, сделали крошечные классы. Вечера, обязательные школьные вечера, проводили в коридоре: ставили дощатый помост - сцену, вешали тяжелый, пыльный, неизвестно из чего занавес; и вот - окутывал, околдовывал, и таял каждый вечер - раз, и нет; окна в сумерках синели, темно-синели, а если включали свет, лампа красила окно в фиолетовый, красивый, но - не синий; зимой в окно заглядывало оранжевое солнце, печь дымила - и по солнцу, оно морщилось, и Аня кричала: "Гляди, сейчас чихнет!" - но ничего не случалось: солнце, отдышавшись, убегало от печных труб - подальше, за город, и сердито полыхало оранжевым по всей улице. Школьные вечера загадочно манили, еще за неделю в груди частило и думалось о чем-то сладко-туманном, неопределенном - и ничего на них не происходило: ничего. Школа-то девчачья - а-а, что, съела? Ленка приглашала Соню на вальс, та плавно подымала руку - очень породисто это у нее получалось, Ленка уверенно вела за партнера; потом Соня учила девчонок танцевать мазурку и падеспань - всего-навсего испанский танец, не пугайтесь названья, миледи, - снисходительно разъясняла она подругам. И в десятом классе Соня совершенно не выросла, ни на сантиметр; все так же оставалась похожей на куклу, как на старой детской фотографии с надписью сверху: "Евпатория", - длинные светлые локоны, крошечный даже для их полуголодного времени рост - одна Ленка доросла до метра семидесяти, все, даже Талка, приотстали; Ленка глядела на Соню, фыркала: "Тебе только панталончиков в кружевах не хватает", - и Соня с достоинством отвечала: "Не беспокойтесь, сударыня, придет время - мода вернется. А также на корсеты". На вечера все приходили одетые как одна в белых фартуках. "Гимназисточки", - тянула Соня. Она приносила за пазухой - или бережно несла по улице на вытянутых руках перед собой - старые пластинки, и никому не доверяла, сама ставила их на патефон - школу заполняло чье-то, надписи не разобрать, густое контральто: "Подру-у-ги-и ми-и-илые…" Соня небрежно бросала: "Чайковский, "Пиковая дама". Бабушка из Парижа привезла". Ать-Два резюмировала: "Вот и видно, что тебя, Рюмина, раскулачивать пора". Соня отвечала, не поворачивая головы: "Дело нехитрое, только вы, сударыня, от этого из невежд не выберетесь", - и Ать-Два, покраснев, замолкала. Пропасть между ней и Соней лежала неодолимая, громадная, и как смела Рюмина не замечать, что весь ее гонор уже давно на дне истории, подумаешь, два десятка бородатых и самодуристых предков и тыща лет за плечами - что теперь эти предки, чего стоят? Но предки толклись в школьном коридоре, трясли шубами, насмехались над Галкой - та не выдерживала и кидалась в пустой класс, открывала крышку парты и начинала колотить по ней ребром ладони - до синяков. Сима однажды случайно заглянула: Галка сидела в темноте, выбивала барабанную дробь, вскинула на Симу глаза: "Пусть Сонька в комсомол попробует вступить. Пусть попытается, сучка породистая. Да я… Поможешь?" Симу она считала своей - не подругой, у Мигуновой не было подруг, да и Сима больше с этими вражескими дочками якшалась - но кем-то близким. Уговорить Соню вступить в комсомол Галке так и не удалось, Соня смеялась и цедила сквозь зубы: "Происхождение не позволяет", - Галка отступилась ни с чем. Соня говорила - говорит кто-то? Иван Фомич, кажется…
- А-а…
- Ты чего?
- А-а…
- Больно, что ли?