Господи, только бы не узнала, о чем она сейчас думала, стыдно это, стыдно, разве можно - о ТАКОМ мечтать; мать, если сердилась, ругала: "Небось, только о ребятах и думаешь", - для матери это самое страшное ругательство было, и оскорбить страшней Симу нельзя, да и за что ее так мама, за что? Разве она как тетя Настя - в матери-одиночки собралась? Почему мама - так жестоко, ведь добрая она, добрая, с Аней случилось - так даже пожалела, только сказала: "Допрыгалась", - а так пожалела. Но если узнает, о чем Сима вот только что думала, перед сном… Позор-то какой будет!.. А тогда, тогда - да, они с девчонками рассматривали старый учебник рисования, дореволюционный, с "ятями", у Сониной бабушки с чердака стащили, классе в шестом они все были уже - спрятались в сарае, тайком рассматривали рисунки - мужчин, совершенно, ну совершенно безо всего, в первый раз они такое видели, и любопытно было - страсть, краснели, боялись друг на друга глянуть, потому что стыдно это, даже не дышали… Книжку запрятали подальше, за дрова; Сима раза три пробиралась в сарай, рассматривала книжку в одиночку; остальные девчонки тоже, наверно, тайком сюда бегали, книжка то и дело оказывалась сдвинутой, а потом ее и вовсе кто-то унес - может, Ленка, а может, Соня забрала… Кануло все куда-то, только и помнилось, что любопытство - и страх; чего-то непонятного боялись - все, одна Сима, что ли?.. Откуда дети берутся - девчонки примерно это себе представляли, но вот КАК все происходит… Не спрашивать же у матери, верно? Стыдно; Серафима до сих пор мать стесняется, и всегда стеснялась; даже не сказала ей, когда однажды утром заныл живот и, слабея от ужаса, Сима увидела, как по белью расползается темное пятно… Сима кинулась во двор, через ледяную сечку дождя; ворвалась к Ане, зашептала громко-громко: "Анька, рожаю, как ваша кошка, делать-то что?" - тетя Настя засмеялась, обняла Симу, отвела домой и долго о чем-то шепталась с матерью, а после ее ухода мать сердито поджала губы - лицо вокруг делалось плиссированное, к старости так и осталось - и молча кинула Симе свою подвязку; два дня мать потом с ней не разговаривала, меж ними с тех пор как забор поставили - но почему? В чем Сима провинилась-то? У нее у одной, что ли, это случилось? Может, поторопилась не вовремя - взрослеть-то? "Тебе не по возрасту, ты еще слишком мала", - мать приплетала это к слову и не к слову, насильно втискивала Симу в тесное, как старые туфли, детство, сиропно-сахаринное - Симе уже двадцать стукнуло, уже и Аня умерла, и надо же - подслушала она, как мать хвасталась соседке: "А Симка моя - ну, просто девочка! Твоя-то - вон, вымахала, невеста, девушка! А Серафима… Я ее спрашиваю: тебе кто из артистов нравится? А она знаешь, что отвечает? Мама, говорит, а что это такое - нравиться?" - "Она у вас что, недоразвитая?" - расхохоталась соседка, и Сима заткнула уши, замотала головой, отгоняла материн голос, как лошадь муху - но как не слушать, если мать, вдруг отложив вечернюю штопку, начинала: "Ты большая, должна уже знать… Наступит время, и к тебе придет любовь; ты обязана будешь сразу сказать матери, поняла? С подругами не делись, они об этом ничего не знают", - что-то ненастоящее в словах было, понарошку как бы, думаешь, думаешь, а скажешь вслух - и уже неудобно, и хуже всего, если кто-то о тайном и стыдном заговорит - и накатывает мурашками любопытство, улиткой по душе, и след липкий и скользкий… Да, взрослая, ну и что? На попятный не пойдешь. И в школе - не всем девчонкам скажешь, только Ане, ну там, Ленке еще, она не выдаст, молчальница - ясно теперь, почему это то одна, то другая девчонка на уроках физкультуры то и дело тихо-скромно сидит в сторонке, форму, мол, забыла… Вот оно что, значит… "Это тебе не хухры-мухры, в куклы играть; на всю жизнь теперь это", - поучала Ленка. "И запомни, порядочная девушка должна выходить замуж", - слово это мать произносила с придыханием, жадно-благоговейно, и потом вдруг выплевывала: "Аня потому и умерла, что в мать пошла, проститутка…" - Что за слово, Сима глянула в словаре: проституткам чеховским девчонки все завидовали, чего там; одолев "Припадок", - тайком, чтоб никто из взрослых книжку не заметил, а то отберут, и с концами - девчонки забивались в овраг, и Талка говорила: "Нет, ну как это - прямо подойдет к ней мужчина, и запросто заговорит, даже не познакомится сначала… Нет, ну как это, чтоб хоть только знать…" - Аня фыркала: "Вырастешь, Таля, узнаешь", - и покровительственно похлопывала ее по накачанному бицепсу. "Хоть бы мальчиший факультет открыли, правда", - ворчала Ленка. "Борода, угостите портером", - Соня важно надувала щеки, и Ленка зачерпывала горсть из ручья: "Пожалуйте, сударыня, ежели вам так хочется", - и девчонки покатывались со смеху, а Талка пожимала плечами: "Дурочки глупые, раскудахтались, я же ничего, я просто так сказала…" Книжную библиотечную любовь окутывал синий туман, море плескалось у старой таможни в Тамани, что-то кричал девчонкам сквозь ветер Янко-контрабандист, а густые овражьи лопухи цепко схватывала синяя паутина, вся в росе, и девчонки бежали вдоль ручья, к речке - смешное у нее название: Переплюйка, и Аня щурила зеленые ведьмины глаза, и начинала новую историю - где да с кем познакомилась… "Что ж нейдет он, дальний, незнакомый, тот один, которого люблю?" - Соня лукаво грозила Ане пальцем, та хохотала: "Да ну вас, сами, небось, знакомятся, а ничего не рассказывают…" Сима задыхалась от негодования: "Ты чего, где еще рассказывать, не в школе же… Это тебе везет, а я…" Да, в школе, в шуршащем переменном шуме, поговоришь, как же… Крошечная, в два этажа, школа, битком набитая девчонками - сплошные уши, уши, вдвое больше, чем учениц… Стихи Сима вот только Анины не любила, ну что это за стихи: "В раскрытый гроб - в раскрытый рай, лил ливень весь блаженный май", - ни смысла, ни мысли, школьные, и те лучше… Радостные там были стихи, лучезарные: "Светить всегда, светить везде - вот лозунг мой и Солнца!" - "Как ты понимаешь эти строки?" - проникновенно спрашивала литераторша, и опять, как в голосе матери, чудилось Симе что-то ненастоящее, на секунду взбаламучивало мысли, делалось неловко, будто при всем честном народе чулки застегиваешь - и Сима равнодушно-радостно говорила: "Радостно жить, несмотря на всех фашистов", - что еще ответишь: что светить - это мечта смертная: красивой быть, и чтоб все-все-все влюблялись?.. Аня - по улице идет, так все оглядываются, красивая она, головами качают - "безотцовщина", а все равно оглядываются… Да разве скажешь такое кому-то в школе?! Это же позор - вертихвосткой себя выставить!.. А стихи - стихи Сима любила, не Анины - нездоровые те какие-то, а светлые и радостные, которые потом можно на себя, как платье, примерить: "Вглядись, молодица, смелее, каков Воевода-Мороз!" Вот только первого места на конкурсе чтецов Сима никогда не занимала, его нудно, из года в год, присуждали Галке Мигуновой, и та, простирая руки и растягивая слова, читала на вечерах стихи, и наверно, вот тут-то Галка и была счастлива, по-настоящему: Сима видела ее глаза, там, где-то позади зрачков, крутилась и сыпала искрами бешеная радость, и Галка стояла на сцене - одна, против всех; даже плечи расправляла. В школе ее покорно слушали, а в техникуме - осмелели они в техникуме, что ли? Галка вышла на сцену, "с выражением" глянула в зал, произнесла первую строчку из Некрасова: "Умру я скоро", - она остановилась. "Слава Богу!" - кто-то сказал, как ударил. Галка секунду еще стояла; потом кинулась за кулисы. Сима уговаривала ее: "Ну чего ты, не плачь, подумаешь, это они от зависти", - надо же было что-то говорить; а вообще-то Сима даже позлорадствовала: довыпендривалась… Галка замотала головой, прорыдала: "Ты ничего не поняла, все меня ненавидят, все, никому не нужна…" Любили ее мало, это верно. Сперва Галку назначали председателем совета пионерской дружины, потом секретарем комсомольской ячейки, и Ленка пророчила: "Увидишь, быть ей в райкоме партии, Ать-Два несчастной…" Прозвали Галку так в седьмом классе, весной, перед Первомаем. Отряд готовился к демонстрации, девчонок учили маршировать; Ленка гордо надевала барабан, подбоченивалась, Аня хваталась за горн, вертела в разные стороны, пыталась дуть в медную штуку с болтавшимся на ней вымпелом, - но получались какие-то совсем уж неприличные звуки, и кто-нибудь из учительниц отнимал горн, сердито ставил на место, рядом с бюстом Сталина. Горн завезли в магазин еще до войны, он сиротливо тускнел между коробками с хозяйственным мылом и жуткими сиреневыми панталонами - надевать их было мучительно стыдно, мать успокаивала, говорила, потерпи, все девочки в таких ходят, война закончится, тогда и белье красивое носить будем, потом сердилась: "Привереда несчастная, от горшка два вершка, а туда же, кокетничать", - горн и фанфары в самые торжественные моменты вдруг уносили Серафиму в неловкое детство с его насильными панталонами - кошмар, уродство; до сих пор их носит - сейчас все не так, привыкла, не замечает, а тогда - полдетства отравили, все ждала, когда война кончится, для бельевых фабрик до сих пор не кончилась, видать… Потемневший и скособоченный горн купил профсоюзный комитет швейной фабрики и торжественно вручил школьницам в подарок. Галка вывела пионерский отряд, девчонки построились по четыре в шеренгу и увлеченно замаршировали. Хорошо, приятно это было - маршировать вместе со всеми, все как одна, с песней: шаг - слог, шаг - слог, раз - два, раз - два, спину прямо, носок оттянешь - заскользила, полетела над землей; Симе нравилось. Галка вдруг раздувала ноздри: "Отставить! По новой!" - "И чего тебе не нравится?" - не выдержала Аня: "Хорошо же идем". - "Разговорчики!" - рявкнула Галка: "Кондратьева, а ну, выйди из строя!" Аня пожала плечами и вышла; Галка ласково улыбнулась: "А теперь будешь маршировать одна, перед всем строем", - и опять улыбнулась и даже зажмурилась - ну, как кошка, которую погладили.