А как? Господи, не спрашивать же у матери, как это все у них происходило… Может, дальше образуется, все хорошо наладится, согласно заживут? Как же, согласно: даже не понял, что первый… Стены рухнули и придавили - сама их по камешку собирала, один к одному укладывала, все свои победы мелкие, и гордостью склеивала - не как некоторые, обязательных осмотров дважды в год не боялась, на стандартный вопрос гинеколога твердо отвечала: "Нет", - она всегда первой в кабинет заходила; школьная участковая врачиха не любила, если у кого что не по закону - на таких облава и шла, как волков, их флажками обкладывали, ага, попались, вертихвостки!.. Не зря такие вот пугливо жались к дверям и последними заходили - с ними переставали в учительской здороваться, таким не место в школе - на педсоветах говорили: у них нет морального права учить детей, ничему хорошему все равно не научат - так и было, пока новенькая физичка вдруг не подняла голову и не спросила директоршу: "Вы-то откуда знаете? Сами у того кресла стояли, или в окно подглядывали?" - директриса в сердечном приступе рухнула на стул, а физичку уволили по статье, за несоответствие; куда она потом только ни ходила - не помогло, и правильно: морально нечистоплотным в школе не место… Пуще прежнего осмотров бояться стали, а как на них не пойдешь, если без того до работы не допускают… Педсоветов, правда, больше специально для таких не собирали, но и не надо: они сами увольнялись, ждали конца учебного года - и увольнялись… И что, все, выходит, впустую? Вся ее, Серафимина, гордость за себя - зря?.. Замуж хотела, о том только и мечтала - что, получила? Довольна? Хорошо? Теперь каждый день так будет - ты же замужем… Хотела совесть обмануть, вокруг пальца обвести, что - получилось? Терпи теперь, поделом… И не пожалуешься: разве поверит кто, что замужем плохо?.. Утро наконец просочилось сквозь занавески, серая завязь дня высветила поросшее седыми волосами ухо Ивана Фомича - он храпел и причмокивал во сне; Серафиму передернуло, она тихо встала; за окном из провисшего брюха низкой тучи в сад падал дождь, желтая яблоня наполовину облетела, Иван Фомич заворочался во сне - он и сейчас, кажется, зашевелился, да, вон, одеяло сползло…
- Си-им!
- Чего тебе?
- Пить дай.
Он зашарил слепыми руками по одеялу, зашлепал ладонью по табуретке.
- Тише ты, черт, мензурку свернешь, - Серафима поднесла к его губам поилку. Иван Фомич жадно глотнул, капли сока заблестели на щетине. Иван Фомич отвернулся к стене и замер; Серафима поискала было салфетку - щеку вытереть, потом махнула рукой и подошла к окну.
На подоконнике мелко дрожал пожелтевший лист герани - из щелей дует, окно еще не конопатили, сорвать, что ли, да ладно, пусть сам отгниет, добавит прели - прошлогодняя прель скрывалась под камнями, в тени; громадные красные, желтые валуны продирались вверх, раздирали овраг, подпирали корни ив и старых дубов; где-то внизу прятался в кустах и шуршал ручей; сверху на лопушьи плантации падал тонкий зеленый свет, перед глазами мельтешили сердитые разбуженные комары, и Аня вдруг по-медвежьи рявкала и кидалась сзади Ленке на плечи, та визжала что было сил, визг скручивался жгутом, ударялся о камни - раз, другой, еще - и звонко отлетал прочь, вниз по оврагу; Аня вскидывала голову и выводила: "Подру-у-у-ги-и ми-и-лыя, с беспе-е-ечностью игри-и-во", - и Ленка подхватывала басом: "Под плясовой напев вы ре-е-езвитесь в луга-а-ах", - на последней ноте она фальшиво съезжала на три тона вниз, и "недобитая аристократка" Соня Рюмина дергала плечом: "Фи, мамзель, какая вы необразованная, даже на фортепьянах не умеете", - можно подумать, сама она умела, как отца посадили, в доме все распродали, обстановка спартанская осталась, и у Ленки тоже - хоть не аристократка Ленка, но инженерская дочка… Внизу, у самого ручья, на девчонок глядели любопытные лягушки, совершенно неподвижные, потом кто-нибудь из квакш шлепался в воду, и Аня кричала: "Смотрите, смотрите, девчонки, она брассом плывет, вот те крест, брассом!" Они рассаживались по валунам, шлепали босыми ногами по воде, смотрели, как лягушка, на миг зависнув в толще ручья, вдруг дергала лапками, и за ней по дну скользила темная тень. "Ну, до чего же хорошо", - Аня сдирала платье, закидывала на кусты, оно падало, Аня визжала: "Ох, потеряю!" - и полная, неуклюжая на вид Сталина неуловимо-мягким кошачьим движеньем подхватывала платье над самой водой. Сталина была физкультурницей, на парадах перед трибунами только ей и доверяли сольные выступления, остальные девчонки жались где-то позади, им говорили, чего на вас смотреть, кожа да кости - и вперед ставили тех, кто жирок уже нагулял. "Что за девушка - без живота?" - спрашивала Сталина и вовсю выпячивала жесткий как доска живот: "Ну вот, не выпирает, плоский - зато задница толстая", - в журнале "Работница" манекенщиц рисовали солидными и неповоротливыми; над тамошними физкультурницами Аня издевалась: "Они же толстомясые, как наша Талка; их, поди, и в кольцо-то не согнешь", - и ложилась ничком на пол, хватала себя за лодыжки и выгибалась так, что прижимала затылок к подколенкам. Талка обижалась: "Полнота советских женщин свидетельствует о благосостоянии советского народа", - наверное, кого-нибудь из физкультурных инструкторов цитировала. "Глянь, разъелась", - Ленка хватала Сталину за бока и за ляжки: "Ух, толста же ты, матушка! И тут, и тут! Гляди, скоро на пол прольешься, вся полужидкая какая-то", - Талка обижалась окончательно, запиралась в сарае - в любую погоду, даже зимой - и часами качала пресс, или балансировала на чурбаке, тренировала равновесие. И все равно, полнела день ото дня. Мать ее заведовала столовкой, таскала крупу и закармливала дочь кашами, Талка от еды отказывалась наотрез, но после тренировок все подъедала подчистую. Зря Ленка над ней издевалась, ну, простоватая она была, но зачем же - так?.. Сама Ленка чуть не каждый день хваталась за сантиметр: "Ты ничего не понимаешь, надоело мне детские размеры носить - тебе-то все равно, материны вещи донашиваешь, а моя мать мне по плечо, что ж - коленками светить?.." Повзрослеть она хотела - да все хотели, а может, мечтала: рядом с Талкой, перед трибуной, когда-нибудь… Аня - как Талка ее обожала, ведь каждое слово ловила, по пятам ходила, в рот заглядывала, на руках носить была готова, а стихи Анины - записывала, ну надо же, такое записывать: "Твой Гамельн спит, ты крысолов, смотри, вот ограда из крысиных хвостов", - для Ани сочинять - как дышать было, легко-легко; она пристраивала наконец платье на ивовых ветках - ива распласталась, почти лежала на воде, и ручей вместе с Аней бормотал: "Твой Гамельн спит, ты крысолов", - ну при чем, скажите, Гамельн, не прочтешь же на школьном конкурсе чтецов об этом немецко-фашистском городе, из старой сказки - Сонина бабушка рассказывала; такое только в овраге можно: "Гляди, крысолов, да ты ли здоров? - зачем уничтожил ты прекрасных зверей, они хитры, коварны и мудры, совсем как люди собираются толпой, тут каждый дом на черном и чужом окне зловещим призраком рисует крыс - ответь, крысолов, зачем убил ты крыс, тебе разрешили разве их убить, ты должен был прощения просить, а ты и деньги хочешь получить?" - странная она была, Аня: ну, разве стихи это? Страшные, совиные какие-то, как ночные тени - вон, но улице пьяный идет, нет, почудилось, уже поздно, третий час, наверно - да какая разница: который час… Анечка - Господи, ну и фантазерка была: "Нет, ты скажи, как познакомилась-то", - приставала Талка. "Познакомилась?" - Аня хмурила густые брови: "Ну, как знакомятся… На мостике, возле керосинки. Я бидон уронила, хорошо, пустой, а он - тут как тут, девушка, разрешите, помогу. Ну, гляжу, капитан, и молоденький такой - ой, девочки, прелесть, какой молоденький!" - "Капитан?" - едва слышно благоговейно выдыхала Сталина. "Ну да, стану я ради какого-то там лейтенанта тут перед вами распинаться… А глаза - нет, девчонки, глаза какие!" - она сладко жмурилась и вертела головой. "И где он сейчас?" - Талка не отставала. Аня пожимала плечами: "Понятия не имею. Наверно, в часть поехал. Обещал написать". И Талка всплескивала руками: "Ой, Анька, ты, значит, замуж выйдешь?" - "Не знаю, не знаю", - смеялась та. Легкие слова Аня говорила, легкие и блестящие, и бежали, как ручей, и не врала она, ну вот нисколечки не обманывала, наверно; и вечером, перед сном, Сима представляла себе Его - капитана, а может лейтенанта, чего привередничать, да какая вообще разница, кто это будет и кто с тобой заговорит - Господи, все бы отдала, только с кем познакомиться… Да с кем же, Господи, с кем? Город - с гулькин нос, хоть бы для смеха кто из молодых мужчин остался - нет же никого, кто в войну, кто когда… Никогошеньки! Господи, да хоть бы кто приехал - нечаянно, ненароком, ну что ж, так всю жизнь никто и не заметит тебя, Сима - Серафима, ангел мой - ну при чем тут ангел, зря ее так тетя Настя называет, ангел-то при чем… Даже ребят, и тех в район, в мальчиший интернат поувезли, школа-то - женская, а женский учительский техникум - да он так и называется: "Женский учительский техникум". Кто ж мужики-то вокруг - не дядя Толя, и вправду, не он же - калека без обеих ног, день-деньской на рынке промышляет, как его еще милиция не забрала - говорят, справка есть у него какая-то, работать не может… А Сазонтий - он что, тоже мужчина? Горький пьяница, жену бьет - кто их разберет, за что… Нет, разве это все мужчины? Мужчины - это… Как в книгах: смелые, умные, прекрасные, совсем-совсем не такие, как девчонки; глянут на тебя - и какое это счастье, пусть только глянут, ну пожалуйста, ну хоть кто-нибудь, кто угодно - на край света за таким пойти; женщин много, того гляди, кто счастье твое перехватит - Господи, да не Боги ли они, мужчины? Все могут, все знают; а тебе только и надо, чтоб обнял - вот так, и чтоб тепло… - Сима торопливо отодвигалась от матери.