Некрасивые какие буквы: Ка-Эр-Тэ-Дэ - будто молотком тебя по голове через подушку. Стыдно, наверно, по такой статье сидеть, за контрреволюцию… Талкин отец погиб в сорок третьем - да на их улицу с войны, кажется, одна Клавдия вернулась, а все - кто погиб, кто без вести пропал… Своего отца Сима не помнила - его убили, когда ей было два года. Жили они где-то в Средней Азии, под Сталинабадом, кажется, - мать рассказывала, басмачи налетали каждый вечер, домик был крошечный, в комнату, и когда начинали стрелять по окнам, мать хватала Симу, ложилась на пол, закрывала собой; вся спина у матери была поранена осколками стекла, и по утрам, пока мать спала, Сима осторожно трогала и гладила мелкие розовые шрамы - оттягивала вырез рубашки, гладила и целовала, пока мать не просыпалась. Тогда Сима торопливо отодвигалась: подлиз мать не любила, нежничать не позволяла. "Неискренние они, поняла? В два счета охмурят", - поучала она и кривила губы, если видела, как тетя Настя тискает Аню. Мать работала вместе с тетей Настей, на телефонной станции, та звала ее по имени-отчеству - Сима слышала, как однажды мать отбрила: "Вы, Анастасия, со мной запанибрата не надо, не ровня мы, не забывайте", тетя Настя согласно кивнула: она привыкла. Чистую, без чернильного штампа, страницу паспорта - "семейное положение" - она открывала спокойно, "Стыд глаза не выест", - поджимали губы женщины во дворе; рассказывали, поначалу тетя Настя глаз поднять не смела, черней тучи ходила, с Аней гуляла только рано утром, чтоб никто не увидел, а потом - потом с ней будто что сделалось, осмелела напоказ - нате вам, судите, а мне плевать, - так и жила бобылкой, даже соседки к ней не заходили. И ладно бы чувствовала, что виновата, мол: "Простите, люди добрые, грешная я", - поворчали бы да смилостивились, а вот - по-другому решила, ну - так пусть на себя пеняет… Смелая она была чересчур, тетя Настя, до дерзости, вспомнить только, что тогда врачихе наговорила… Симу и Аню она повела в больницу на прививки, вместе повела, подала паспорт - врачиха поморщилась и брезгливо оглядела девчонок - неприятно так Симе стало, будто она сама провинилась… "Вот моя", - тетя Настя притянула Аню к себе. "Слава Богу, хоть одна", - съязвила врач. "А приспичит, еще пять штук настрогаем", - громко ответила тетя Настя. "Вы бы хоть детей постеснялись - девочки ведь!" - "А что - девочки? Им что, не рожать?" - выкрикнула тетя Настя. "Вы… вы распущенная!" - нашла наконец приличное слово врачиха. Симе хотелось спрятаться под стол, выбежать за дверь, вжаться в стену лишь бы позора тети Настиного не видеть, как она могла так хвастаться?.. Стыдно это, позорно, что Аня - незаконнорожденная, а тетя Настя - выставлять напоказ?.. Слава Богу, мать дружить с Аней не запрещала, в одном дворе все-таки, только предупреждала иногда: "Ты гляди мне, коноводить Аньке не позволяй: без отца она, Анастасия замужем не была, неприлично это, поняла? Помни, кто твой отец. Не пристало командирской дочери - да незаконной подчиняться". Отец Симе никогда не снился даже, пробовала представить - и не представлялось ничегошеньки. Герой, не зря же мать его все время в пример ставила. Наверно, на Симу похож, такой же рыжеглазый, она не в мать пошла, значит, в отца… "Секретному человеку", красному командиру, отцу фотографироваться не полагалось, таким он и остался для Симы - секретным. Вот будто и не было его вовсе. "Отец бы не потерпел, отец бы не разрешил", - да зря это мать наговаривала, небось с отцом и в кино бы ходили, и уроки вместе делали; нет, был бы жив - разве позволил бы, чуть что, нашлепывать Симу или в угол ставить? Не-ет, тогда бы Сима от матери к отцу спасаться бегала, вон, однажды, заругала мать - что Сима крикнула? "Был бы папа - пожаловалась, он бы тебе показал!" - ах, как мать ее тогда ударила, и за плечо схватила, и об стену… Выходит, боялась она отца-то?.. Нет, хорошо, что отец есть, пусть даже он и погиб. Но Анька - подумать только, даже гордилась, что тетя Настя - мать-одиночка! И вела себя - поди попробуй, что прикажи: любую учительницу сумеет так отбрить… Языкастая-то была!.. Не любили ее учительницы, даже ненавидели, вечно сквозь зубы: "Безотцовщина", - Аня только встряхивала головой, смеялась и перебирала косы, прекрасные у нее были косы, густые, черные; лент Аня не носила, конец косы так круто завивался, что волосы не расплетались до вечера; все девчонки потешались, если кто-то из новеньких учительш отправлял Аню под кран "размачивать завивку". Вины своей Аня не отрицала, делала большие глаза, искренне-верноподданно, по-кретински смотрела на учительницу и подтверждала: "Да, я каждый вечер накручиваюсь на папильотки", - руководящий перст устремлялся на дверь, и через пять минут Аня возвращалась в класс с совершенно мокрыми волосами, распускала их, встряхивала мелко вьющиеся пряди - на пол слетала яркая капель - хитро прищуривалась и говорила: "Да, папа мой настоящий джигит", - за что педсовет снижал ей в четверти оценку по поведению. "Не будешь язык распускать", - учила скрытная Ленка, ее и Соню мать терпела в доме с трудом, но не выгонять же - опять-таки в одном дворе, да и отличницы обе; вот, Галка Мигунова - другое дело, но Галку Сима почему-то не любила; с самого начала у них не заладилось, то ли потому, что уж очень мать хотела Галку в Симиных подругах видеть, и слишком часто в пример ее ставила, то ли вообще они характерами не сошлись; Галку Сима терпела - что-то недовольно-надоедливое, и скучно с ней было, и какая-то она вся такая положительная, до зубной боли - Галка привязывалась после школы, вместе шли домой, и о чем-то Галка говорила… О чем? Нет, правда, о чем? Сима не слушала; это, оказывается, так удобно - идти рядом, и кивать, и время от времени говорить: "Угу", - будто согласная, а сама о другом думаешь, о своем; Галка ничего не замечала, ей чудилось - Сима рядом, а ее не было, она возвращалась, если только Галка вдруг обнимала ее посреди улицы и шептала, заплевывая ухо: "Ну, ты меня понимаешь, для нас с тобой в школе и подруг-то настоящих нет, все с изъяном. Ты дочь командира, я - рабочего, а знаешь, дед мой в восемнадцатом тоже воевал, беляков бил…" Мигунова была узкоплечая и невзрачная, "некто серый без лица", - это ее Аня прозвала; и ходила Мигунова по-галочьи, кособоко подпрыгивая. Коротенькие жидкие косы она перетягивала туго-туго, даже нитками завязывала, и все равно по три раза в день переплеталась, отрезала бы, что ли - все меньше возни, так нет: косы хотела, как у Ани… Серафима подстриглась, когда исполнилось двадцать пять, утром в день рождения, пошла и подстриглась в парикмахерской, шестимесячную завивку сделала - вон, до сих пор завивается, говорят, волосы портятся, шестимесячная-то вредная была, а уж химическая и подавно, и впрямь, волосы поредели, надо будет после похорон сходить, завивку подновить, денег на парикмахерскую Иван Фомич ей давал - в год под исход, всякий раз шумно хохотал, шлепал ладонью по спине - так, что в груди гудело, говорил: "Ты у меня и так квазимодиха", - правильно, куда ей, старухе, с молодыми тягаться, каждая женщина должна знать свой возраст, в двадцать пять впереди хоть что-то было, а сейчас - перед кем прихорашиваться-то?.. В прошлом году Серафима перевесила зеркало - прямо напротив окна; теперь по утрам, расчесываясь и наскоро замазывая губы помадой, лица своего она почти не видела: день прорисовывал форму головы - и только. И хватит. Хватит! Иван Фомич увидел перестановку, долго сопел, стукнул кулаком по столу: "Я сказал - ничего тут не трогать! Покойница повесила - там зеркалу и висеть!" - но перевешивать обратно не стал, хотя гоношился. Всякий раз, когда скандалил, Серафима съеживалась, но Иван Фомич ее не бил. Пинка она получала, а бить - ударил он ее всего раз, утром после свадьбы, Серафима готовила завтрак, а он вошел на кухню - и ударил. Небольно, правда; Сазонтий тетю Глашу мордовал - дай Боже, гонял по всей улице, зимой в одной рубахе бегала - зеленая такая рубаха, ситцевая, вроде ночной. "Эх, девки", - говорила тетя Глаша, если кто из девчонок начинал ее жалеть: "Матерей наших гоняли, и нас гонять будут, на то и мужики, любят, значит". Сима даже представить не могла, что отец - вот так же мать… Нет, он же командир, а красные командиры не дерутся. Соне с Ленкой - им повезло, что отцов посадили рано, враги народа - они, небось, жен вовсю гоняли. Если враги, так уж и детям враги, разве дети - не народ? Ни Соня, ни Ленка про отцов не заговаривали, чуть что, надували щеки и мотали руками: рот на замок, чурики, не спрашивать! Мигунова сплетничала: "Сонькин отец аристократ, а они как с женами - не читала? У меня книжка есть, там один граф жену заживо замуровал, а сам на купчихе богатой женился. Думаешь, зря Сонькиного отца на десять лет без права переписки упекли? Небось деспот порядочный был, не зря их в гражданскую дед мой расстреливал. А Ленкин-то, Ленкин отец - туда же, за гнилым аристократом потянулся… И Ленка за Соней тянется, заметила? Дружат, дружат, а о чем шепчутся…" Мигунова… Уж умерла, наверно… А интересно, сильно Иван Фомич изменится, когда умрет? Глаза, наверно, ввалятся - ишь, как похудел… Поженились - грузный был, под центнер, в первый раз чуть не раздавил - Господи, как она боялась, как боялась, рассказать кому - не поверят!.. Сорок три было, а что надо делать, как поступать, что говорить - ничегошеньки ведь не знала! Улыбался он тогда - пьяно так, слюняво, кальсоны полуспущены, и плюхнулся рядом грузно, с маху - вжалась в стену, оцепенела, стиснула зубы, из последних сил молча вытерпела все, а он потом вдруг ущипнул за грудь - до синяка: "Дрянь, оторва, с десяти лет небось всем подряд давала", - еще чего-то бормотал, потом уснул - сморило; Серафима до утра боялась шевельнуться. Не понял. Ведь никого у нее не было никогошеньки, да и откуда быть-то?.. Не понял. Может, он вообще ничего не понимает в ней - и как жить теперь? Объяснить утром? Поздно, раньше надо было. Чего теперь, задним числом… Муж. Мужчина. Мать с отцом - что, у них вот так же?.. Нет, наверно, если любят, все по-другому.