Я заполнил анкеты настолько коряво и неряшливо, насколько это мог бы сделать умственно неполноценный, думая о том, что если мне не дадут отсрочку, я сам стану умственно неполноценным прямо здесь на месте. Благодаря кислоте я открыл наличие здравого смысла в этом безумном мире. Благодаря армии я уже готов был его утратить. Моя музыкальная карьера, казалось, испаряется прямо у меня на глазах.
Заполняя анкеты, я заметил своего давнего школьный приятеля Эда Воркмана тот бодро маршировал через зал прямо ко мне. Чёрт, подумал я, сейчас он меня попалит. Я низко нагнул голову, пытаясь спрятать лицо.
Привет Джон! Как дела? Ну что, увидимся во Вьетнаме, братишка?
Его мачо-юмор не вызвал во мне никакого восторга. Я скорчил гримасу, боясь даже взглянуть на него, дабы не выйти из образа дауна, в который я так усиленно пытался войти. К счастью, он учуял исходящий от меня аромат, внимательно посмотрел на меня, покачал головой и молча пошагал дальше.
Когда он ушел, я встал и отправился сдавать анализы. У дверей лаборатории, где принимали анализ мочи, я подумал, как хорошо было бы подлить какой-нибудь гадости в мензурку с моим анализом жаль, не догадался прихватить чего-нибудь заранее.
Но увы, и мне оставалось только продолжать свой трип из кабинета в кабинет. Моя ярость и отчаянье росли, достигнув пика в очереди на прием к армейскому психиатру. Дело шло к развязке и у меня не было никаких идей. Если бы именно в этот момент у меня просто проверили пульс, то меня бы точно признали негодным к строевой без всякого дальнейшего медосмотра.
Стоя в очереди, я обратил внимание на женоподобного черного красавчика. Красавчик вел себя шумно, нетерпеливо, томно и жеманно. Я был готов поставить сто баксов, что уж он-то отсрочку получит.
Он послужил для меня источником вдохновения, в котором я так остро нуждался.
В кабинет психиатра я заходил на каменных ногах. Голова кружилась, сердце выскакивало, коленки подгибались. Психиатр сидел за столом. Избегая встречаться с ним взглядом, я взял стул, стоявший перед столом и со скрежетом протащил его в противоположный угол кабинета.
Затем уселся на него лицом к стене, прямо под портретом Президента Джонсона и большой фотографией бомбардировщика B-52.
А НУ ИДИ СЮДА, ТЫ, ЗАСРАНЕЦ! взревел психиатр.
Дрожа от страха, но обреченный далее следовать своему импровизированному плану, я с тем же скрежетом потащил стул обратно к столу. Усевшись, я перегнулся через невротично чистый стол, пока мое лицо не оказалось в нескольких дюймах от очков психиатра. Своим дыханием я мог бы сбить B-52 на том фото. Я неделю не мылся и не чистил зубы.
В армии служить хочешь? осведомился врач, откинувшись назад и сдерживая вдох.
Нет, сэр, честное слово, я боюсь, что не смогу с этим справиться, сэр искренне ответил я. Мои глаза наполнились крокодиловыми слезами. Впервые в жизни я проходил пробу на актерское мастерство, даже не задумываясь об этом.
Тебе пойдет на пользу! отрезал психиатр, с отвращением тряся головой. Он шлепнул штемпель на мои бумаги, равнодушный к моим театральным талантам, и направил меня в следующий кабинет. Пошатываясь, я вышел за двери.
И очутился перед длинным столом, на котором складывались заполненные анкеты. Чернокожая женщина-волонтер приняла у меня документы. На вид лет пятидесяти, в униформе, едва не лопавшейся по швам и с добрым лицом единственным добрым лицом, которое я видел за весь день. Когда я протягивал ей бумаги, она ощутила состояние моей души и чуть задержала меня возле стола. Указав на клеточку «гомосексуальные тенденции» в анкете, она спросила: «Проверьте внимательно, вы все заполнили?»
Я взглянул на нее, вначале испуганно, затем с надеждой, и она кивнула головой. Я так и не знаю, действительно ли она подумала, что я гей, или я просто показался ей слишком хрупким для армии.
Несколько часов спустя мне выдали мою классификацию: 1Y. Клерк сообщил мне, что через год я должен буду явиться на повторную проверку, но сейчас я был СВОБОДЕН! Мне бы конечно, хотелось получить 4F, что означало полную непригодность для армии, но желания подзадержаться здесь и начать им что-то доказывать
у меня не возникло.
Мама подобрала меня на углу МакАртур Парк. Садясь в машину, я очень стеснялся, что от меня плохо пахнет, но когда я, наконец, рассказал ей о своих злоключениях, я понял, что мой запах это самое меньшее, что ее беспокоило.
Что касается отца, то он никак не проявил своих чувств по данному поводу.
Теперь последним, кому предстояло отмазаться от армии, оставался Моррисон.
Я вернулся в полдень, и будьте уверены, он стоял у входа само спокойствие, подпирая стенку спиной, одна нога согнута в колене и расчесывал кудри на висках обеими пятернями.
Я ткнулся колесом в бордюр и вылетел из машины, пока он неспешно шествовал ко мне.
Ну что? Что случилось? заорал я, перекрывая шум машин. Ты прошел? Ну, рассказывай же!
Моррисон пожал плечами и сказал:
Не кипишуй. Все уже закончилось. Мне дали классификацию «Z», и он скользнул в машину.
Я выдохнул, потряс головой и сел за руль.
Что еще, на хрен, за классификация «Z»?