Шрифт
Фон
XXIX
Мы за границу ездим, о друзья!
Как казаки в поход Нам всё не в диво;
Спешим, чужих презрительно браня,
Их сведений набраться торопливо
И вот твердим, без страсти, без огня,
Что и до нас дошло, но что, быть может,
Среди борений грозных рождено,
Что там людей мучительно встревожит,
Что там погубит сердце не одно
Не перейдя через огонь страданья,
Мы не узнаем радостей познанья
И, наконец, с бессмысленной тоской
Пойдем и мы дорогой столбовой.
XXXII
Он всё бранил от скуки так!..
Не предаваясь злобе слишком детской.
Скажу вам, в бесы метил мой остряк;
Но русский бес не то, что чёрт немецкой.
Немецкой чёрт, задумчивый чудак,
Смешон и страшен; наш же бес, природный,
Российский бес и толст и простоват ,
Наружности отменно благородной
И уж куда какой аристократ!
Не удивляйтесь: мой приятель тоже
Был очень дружен не с одним вельможей
И падал в прах с смеющимся лицом
Пред золотым тельцом или быком.
XXXIII
Вам гадко но, читатель добрый мой,
Увы! и я люблю большого света
Спокойный блеск и с радостью смешной
Любуюсь гордым холодом привета
Всей этой жизнью звонкой и пустой.
На этот мир гляжу я без желанья,
Но первый сам я хохотать готов
Над жаром ложного негодованья
Непризнанных, бесхвостых «львиц и львов»!
Да сверх того вся пишущая братья
На «свет и роскошь» сыпала проклятья
А потому см<отри> творенья их;
А я сегодня что-то очень тих.
XXXIV
Люблю я пышных комнат стройный ряд,
И блеск и прихоть роскоши старинной
А женщины люблю я этот взгляд
Рассеянный, насмешливый и длинный;
Люблю простой, обдуманный наряд
Я этих губ люблю надменный очерк,
Задумчиво приподнятую бровь;
Душистые записки, быстрый почерк,
Душистую и быструю любовь.
Люблю я эту поступь, эти плечи,
Небрежные, заманчивые речи
Узнали ль вы, друзья, скажите мне,
С кого портрет писал я в тишине?
XXXV
«Но, скажут мне, вне света никогда
Вы не встречали женщины прекрасной?»
Таких особ встречал я иногда
И даже в двух влюбился очень страстно;
Как полевой цветок, они всегда
Так милы, но, как он, свой легкий запах
Они теряют вдруг и, боже мой,
Как не завянуть им в неловких лапах
Чиновника, довольного собой?
Но сознаюсь, и сознаюсь с смущеньем,
Я заболтался вновь и с наслажденьем
К моей Параше я спешу спешу
И вот ее в гостиной нахожу.
XXXVI
Она сидит близ матери на ней
Простое платье; но мы замечаем
За поясом цветок. Она бледней
Вчерашнего, взволнована. За чаем
Хлопочет няня; батюшка моей
Параши новый фрак надел; к окошку
Подходит часто: нет, не едет гость!
А обещал И что же? понемножку
Ее берет девическая злость
Ее прическа так мила, перчатки
Так свежи видно, все мои догадки
Не ложны «Что, мой друг, ты так грустна?»
Спросила мать и вздрогнула она
XXXVII
И слабо улыбнулась и идет
К окну; садится медленно за пяльцы;
И, головы не подымая, шьет,
Но что-то часто колет себе пальцы.
И думает: «Ну что ж? он не придет»
От тонкой шеи, слабо наклоненной,
Так гордо отделялася коса
Ее глаза читатель мой почтенный,
Я не могу вам описать глаза
Моей слегка взволнованной девицы
Их закрывали длинные ресницы
Я на нее глядел бы целый век;
А он не едет глупый человек!
XXXVIII
Но вдруг раздался топот у крыльца
И всходит «он». «Насилу! как мы ради!»
Он трижды щеки пухлые отца
Облобызал потом приличья ради
К хозяйке к ручке подошел с чепца
До башмаков ее окинул взглядом
И быстро усмехнулся, а потом
Параше низко поклонился рядом
С ней сел и начал речь о том о сем
Внимательно старинные рассказы
Хозяев слушал три, четыре фразы
С приветливой улыбкой отпустил
И стариков «пленил и восхитил».
XXXIX
С Парашей он ни слова на нее
Не смотрит он, но все его движенья,
Звук голоса, улыбка дышит всё
Сознанием внезапного сближенья
Как нежен он! Как он щадит ее!
Как он томится тайным ожиданьем!..
Ей стало легче молча на него
Она глядит с задумчивым вниманьем,
Не понимая сердца своего
И этот взгляд, и женский и ребячий,
Почувствовал он на щеке горячей
И, предаваясь дивной тишине,
Он наслаждался страстно и вполне.
XLIII
А между тем ночь наступает в ряд
Вдали ложатся тучи ровной мглою
Наполнен воздух липы чуть шумят;
И яблони над темною травою,
Раскинув ветки, высятся и спят
Лишь изредка промчится легкий трепет
В березах; там за речкой соловей
Поет себе, и слышен долгий лепет,
Немолчный шёпот дремлющих степей.
И в комнату, как вздох земли бессонной,
Влетает робко ветер благовонный
И манит в сад, и в поле, и в леса,
Под вечные, святые небеса
XLIV
Я помню сам старинный, грустный сад,
Спокойный пруд, широкий, молчаливый
Я помню: волны мелкие дрожат
У берега в тени плакучей ивы;
Я помню много лет тому назад
Я в том саду хожу в траве высокой
(Дорожки все травою поросли),
Заря так дивно рдеет блеск глубокой
Раскинулся от неба до земли
Хожу, брожу, задумчивый, усталый,
О женщине мечтаю небывалой
И о прогулке поздней и немой
И это всё сбылось, о боже мой!
XLV
«А не хотите ль в сад? сказал старик,
А? Виктор Алексеич! вместе с нами?
Сад у меня простенек, но велик;
Дорожки есть и клумбочки с цветами».
Они пошли вечерний, громкий крик
Коростелей их встретил; луг огромный
Белел вдали недвижных туч гряда
Раскинулась над ним; сквозь полог темный
Широких лип украдкою звезда
Блеснет и скроется и по аллее
Идут они: одна чета скорее,
Другая тише, тише всё и вдруг
С супругой добродетельный супруг
Шрифт
Фон