Среди невычеркнутых мелькнула фамилия Немировский. Это был давний соученик по школе. С юности изворотливый малый, ставший любителем антиквариата. Несколько раз, всегда неожиданно, возникал в моей жизни. Последний раз уже взрослым, солидным человеком в годы, когда из продажи исчезли самые необходимые вещи, добыл для меня упаковку прекрасной финской бумаги.
Вспомнил, как приехав к нему домой, я увидел на стенах квартиры подлинники картин Айвазовского, Шишкина, старинные иконы.
Трудно понять, чем я ещё со школьных времён привлекал к себе внимание Немировского. Он изредка мне названивал, поздравлял с Новым годом. Иногда появлялся то с баночкой красной икры и шампанским, то с блоком сигарет для меня и коробкой шоколадного «Ассорти» для жены. Я чувствовал зачемто ему нужен. Так сказать, про запас.
Всегда он был состоятелен. Хотя сегодня вряд ли захотел бы помочь спасти Алёшу от инвалидства. Никому, кроме родных, неизвестный Алёша был не нужен.
Время шло. Практически у меня оставались лишь сутки до отъезда.
В отчаянии обвёл глазами комнату. И сразу споткнулся взглядом о большую, старинную тарелку, висящую на стене у изголовья моей тахты. На ней синей краской был изображён зимний пейзаж. С мельницей, замерзающим озером, лодкой на его берегу, идущим вдоль берега человеком с трубкой, сидящим на снегу псом.
Она сопутствовала мне с детства. Наверняка дорогая, безусловно, антикварная вещь. Под тарелкой в круглой, старинной рамке висело моё собственное фотоизображение 1933 года трёхлетний мальчик в матроске.
Я подошёл к тарелке вплотную и впервые в жизни разглядел выведенную латинскими буквами фамилию художника Аттейве.
Это была подписная работа! Семнадцатого или восемнадцатого века!
Сколько она могла сейчас стоить? Во всяком случае, наверное, несколько тысяч долларов.
Вовсе не уверенный в том, что Немировский живздоров, не уехал, не сменил квартиру, я набрал номер его телефона.
Он был на месте. Удивительно, не успел я назваться, он узнал меня по голосу. Как ни в чём ни бывало, спросил не нужна ли мне бумага?
Упоминание о бумаге было как бы воскрешением наших отношений.
Ободрённый этим, я сообщил, что должен срочно продать старинную вещь, но не знаю, как это сделать. Немировский оживился, предложил сразу приехать к нему домой. Я записал позабытый адрес.
Снял со стены тяжёлую тарелку. Влажной тряпкой обтёр с неё пыль, коекак завернул в газеты, обвязал крест на крест бечёвкой. Принёс из кухни целлофановые пакеты. Ни в один из них она не влезла, будучи диаметром не меньше полуметра.
Спасла положение дочь Ника. Она вытряхнула из большой пластиковой сумки свои старые игрушки.
Я поцеловал её, пообещал скоро вернуться. И ринулся из дома к метро.
Только вошёл в верхний вестибюль, как меня остановил милиционер.
Покажите, что в сумке.
Мина, сказал я, давая ему возможность заглянуть внутрь.
Распакуйте!
Да это тарелка, сказал я. Настенная тарелка. Как я её буду здесь распаковывать? Ещё грохнется, разобьётся.
Ладно, кивнул он, Проходите.
Немировский жил в одном из переулков между «Маяковской» и «Белорусской». За данностью лет я позабыл, откуда ближе дойти. Доехал до площади Маяковского.
Асфальт площади, памятник поэту всё было влажным от только что закончившегося дождя.
Я шёл со своей сумкой мимо памятника, обрамлённого понизу прибитыми цветочками с каплями воды на листьях. Вспомнил, как однажды часов в шесть весеннего утра увидел вылетевшую со стороны Садового кольца вопреки всем правилам движения автомашину. Милиционер с жезлом кинулся к ней, отдал честь. Машина круто развернулась на улицу Горького, чтобы помчаться в сторону Кремля, и в этот момент я успел увидеть за рулём Брежнева.
Любит кататься! Без охраны! крикнул мне в порыве верноподданнического восторга милиционер.
Это было в семидесятые годы. Тогда очень близкие мне люди, муж и жена, правозащитники находились в тюрьмах. Он на Лубянке, она в Лефортово. А у меня дома были спрятаны папки с коекакими их материалами.
Теперь не было на свете ни Брежнева, ни этих моих друзей.
В доме Немировского на двери лифта висела от руки написанное объявление «Лифт не работает». И я со своей ношей стал восходить на восьмой этаж.
«Сколько за неё просить? Стоит ли тарелка пять тысяч долларов? Да ещё какието деньги потребуются, чтобы заплатить банку за перевод я постоял с колотящимся сердцем на площадке пятого этажа, чтобы перевести дыхание. А если она не стоит и ста долларов?»
Одолевая последние три этажа, я думал о нереальности всей этой затеи.
За годы, что мы не виделись, Немировский при его высоком росте ссутулился, отпустил седую бородку. Облачённый в какойто сибаритский халат с витыми шнурками, он встретил меня в высшей степени радушно. Ввёл в сияющую евроремонтом квартиру, усадил за накрытый в гостиной стол, пригласил присоединиться к завтраку.
Поздно завтракаешь, сказал я. Уже без четверти одиннадцать.
Ложусь во втором часу ночи.
Зачем?
Втянулся смотреть спутниковое телевиденье. Выпей хотя бы кофе, сказал он, не спуская глаз с моей сумки. Вынимай, что там приволок?