Это он отверг самым решительным образом.
Тогда бери шляпу, и пошли отсюда, предложила она.
Гордон стоял в нерешительности, и она вдруг подошла к нему и обвила руками его шею.
Пойдем со мной, Гордон, понизив голос почти до шепота, сказала она. Поедем в «Девинриз», выпьем, а потом ко мне.
Я не могу, Джул.
Можешь, сказала она настойчиво.
Я болен, вдребезги болен.
Тем более тебе нечего делать на этом балу.
Гордон все еще колебался; он поглядел вокруг, словно ища спасения, но уже чувствуя, что сдается. Тогда она порывисто притянула его к себе, и ее мягкие влажные губы прильнули к его губам.
Ладно, глухо проговорил он. Сейчас возьму шляпу.
Плотнее запахнувшись в манто, Эдит перебежала через улицу и в испуге шарахнулась в сторону, услыхав над ухом хриплый шепот какого-то одинокого прохожего:
Куда спешишь, малютка?
Ей вспомнилось, как в детстве она убежала ночью в одной пижаме на улицу, и откуда-то из глубины таинственно-большого темного двора на нее залаяла собака.
Через минуту она уже была у цели возле двухэтажного ветхого здания на Сорок четвертой улице, в одном из верхних окон которого с облегчением увидела огонек. На улице было достаточно светло, чтобы разобрать надпись на вывеске рядом с окном: «Нью-йоркский призыв». Эдит вошла в темный вестибюль и почти сразу разыскала в глубине лестницу.
Затем она очутилась в длинной комнате с низким потолком, заставленной столами и заваленной подшивками газет. В комнате было всего двое. Они сидели в противоположных концах комнаты и писали что-то при свете настольных ламп. У каждого был надвинут на лоб зеленый защитный козырек.
На секунду Эдит в нерешительности остановилась в дверях, и тут оба мужчины одновременно обернулись к ней, и в одном из них она узнала своего брата.
Смотрите-ка, Эдит! Он быстро встал и с удивленным видом направился к ней, снимая на ходу козырек. Это был высокий, худой брюнет в очках с очень толстыми стеклами. Взгляд у него был испытующий, но какой-то отрешенный, казалось, он всегда устремлен вдаль, поверх головы собеседника.
Взяв Эдит за локти, брат притянул ее к себе и поцеловал в щеку.
Что
случилось? спросил он с некоторой тревогой.
Я была на балу, Генри, тут через дорогу, у «Дельмонико», взволнованно начала Эдит, и не могла удержаться, чтобы не нагрянуть к тебе.
Очень рад. Его встревоженный тон мгновенно сменился обычным для него небрежным. Все же тебе не следовало бегать ночью по улицам одной.
Человек, сидевший в другом конце комнаты, с любопытством поглядывал на них. Генри поманил его, и он подошел. Это был полный мужчина с маленькими, остро поблескивавшими глазками. Он был без воротничка и галстука, и это делало его похожим на фермера из среднезападных штатов, вкушающего своей воскресный послеобеденный отдых.
Моя сестра, сказал Генри. Зашла меня проведать.
Здравствуйте, сказал толстяк, улыбаясь. Меня зовут Бартоломью, мисс Брейдин. Я знаю, что ваш брат давно уже успел об этом позабыть.
Эдит вежливо рассмеялась.
Ну, как, продолжал тот, у нас тут не слишком роскошные апартаменты, верно?
Эдит обвела глазами комнату.
Нет, очень мило, отвечала она. А где вы держите бомбы?
Бомбы? повторил Бартоломью и расхохотался. Это здорово бомбы! Ты слышишь, Генри? Твоя сестра хочет знать, где мы прячем бомбы. Это здорово, а?
Эдит примостилась на краешке стола и сидела, болтая ногами. Брат присел рядом с ней.
Ну, спросил он с рассеянным видом, как ты проводишь время в Нью-Йорке на этот раз?
Ничего, неплохо. Я пробуду вместе с Хойтами в «Билтморе» до субботы. Приходи завтра, позавтракаем вместе.
Генри на минуту задумался.
Завтра я, пожалуй, занят, сказал он. Да и не гожусь я для дамского общества.
Ну что ж, безмятежно согласилась она, давай позавтракаем вдвоем.
Идет.
Я заеду за тобой в двенадцать.
Бартоломью явно не терпелось вернуться к своему столу, но он, должно быть, считал, что было бы не слишком учтиво уйти, не пошутив на прощание.
Знаете неуклюже начал он.
Брат и сестра обернулись к нему.
Знаете, у нас тут нам тут не давали скучать сегодня вечером.
Мужчины переглянулись.
Вам бы прийти пораньше, продолжал, ободрившись, Бартоломью. У нас тут был настоящий спектакль.
В самом деле?
Нам спели серенаду, сказал Генри. Какие-то солдаты собрались на улице и начали орать, глазея на нашу вывеску.
Почему? спросила Эдит.
Толпа, сказал Генри задумчиво. Толпа всегда должна что-то кричать. У них не было предприимчивого вожака, а то бы они, пожалуй, ворвались сюда и кое-что здесь поломали.
Да, сказал Бартоломью, снова обращаясь к Эдит, жаль, что вас не было.
По-видимому, эта реплика показалась ему достаточной, чтобы прикрыть отступление, и он сразу повернулся и отошел к своему столу.
А что, все солдаты настроены против социалистов? спросила Эдит. Они все время нападают на вас, да?
Генри надел козырек и зевнул.
Человечество далеко шагнуло вперед, сказал он беспечно, но в большинстве своем мы еще дикари. Солдаты не знают, чего они хотят, что любят, что ненавидят. Они привыкли действовать большими группами, и им, по-видимому, необходимо как-то проявлять себя. Случайно это оказалось направленным против нас. Сегодня вечером по всему городу происходят беспорядки. Первое мая, видишь ли.