Ну, а теперь, сказал Питер небрежно, не могу ли я полюбопытствовать, почему вы, джентльмены, решили избрать местом своего отдыха это помещение, обставленное, насколько я мог заметить, главным образом швабрами? И почему в то время как человечество уже достигло той стадии прогресса, когда
стулья фабрикуются в количестве семнадцати тысяч штук ежедневно, исключая воскресенья, вы Он сделал паузу. Роуз и Кэй смотрели на него, разинув рты. Могу я предложить вам вопрос? продолжал Питер. Почему для своего отдохновения вы предпочли использовать предметы, предназначенные для переноса воды с одного места на другое?
Тут Роуз поддержал беседу, издав какое-то мычание.
И, наконец, закончил Питер, не будете ли вы так добры объяснить мне, почему в этом здании, столь красиво увешанном колоссальными люстрами, вы решили скоротать вечерок под одной немощной электрической лампочкой?
Роуз поглядел на Кэя, Кэй поглядел на Роуза. Они рассмеялись. Они загоготали во всю глотку. Стоило им поглядеть друг на друга и они хватались за бока. Но они смеялись не тому, что сказал этот парень, они смеялись над ним. По их мнению, человек, изъясняющийся таким языком, либо совсем спятил, либо пьян в стельку.
Вы из Йельского, ребята, как я понимаю? спросил Питер, допивая свой бокал и наливая новый.
Не-е.
Вот как? А я было подумал, что вы с того подготовительного отделения университета, которое именуется Шеффилдской общеобразовательной школой.
Не-е.
Н-да. Жаль-жаль. Значит, вы из Гарварда и решили сохранить свое инкогнито в этом сине-фиолетовом раю, выражаясь языком газет?
Да нет, презрительно протянул Кэй. Просто мы тут поджидали одного человека.
А! воскликнул Питер, поднимаясь и наполняя их бокалы. Очень интересно. Свидание с коридорной, так, что ли?
Это предположение было единодушно и с негодованием отвергнуто.
Все в порядке, заверил их Питер. Не смущайтесь. Коридорная ничуть не хуже всякой другой дамы. Вы помните, как говорил Киплинг насчет Джуди ОГрэди, которая без платья не хуже любой леди?
Ясно! сказал Кэй, осклабившись, и подмигнул Роузу.
Возьмите меня, к примеру, продолжал Питер, осушая свой бокал. Я прибыл сюда с девушкой, которая оказалась кривлякой. Такой чертовой кривляки я еще отродясь не видывал. Не захотела поцеловать меня, а почему абсолютно непонятно. Я был совершенно уверен, что она сама хочет со мной целоваться, она все время так себя вела, и вдруг на тебе! Точно холодной водой окатила. Куда идет наше молодое поколение, спрашиваю я вас?
Да, черт возьми, не повезло тебе, сказал Кэй. Здорово не повезло.
Еще как! сказал Роуз.
Выпьем? предложил Питер.
А мы тут в драку попали, сказал Кэй, помолчав. Только не дошли, далеко была.
В драку? Вот это дело! воскликнул Питер, покачнувшись и плюхаясь на стул. Бей их! Я был в армии.
Большевика какого-то поколотили.
Вот это дело! восторженно повторил Питер. А что я говорю? Бей большевиков! В порошок их!
Мы американцы! заявил Роуз, желая выразить этим свой стойкий, воинствующий патриотизм.
Правильно! сказал Питер. Величайшая нация на земле! Мы все американцы! Выпьем!
Они выпили.
Эдит, как большинство девушек, которые недавно начали выезжать, танцевала до полного изнеможения и была словно в каком-то ослепительном сне состояние, весьма близкое тому подъему, который испытывают возвышенные души после нескольких бокалов спиртного. Мысли ее парили где-то далеко, на крыльях звучавшей в ушах музыки; в мерцающем, многоцветном полумраке, нереальные, как призраки, появлялись и исчезали партнеры. Все было на грани между бредом и явью, и Эдит мнилось, что с тех пор, как она ступила на паркет, протекли не часы, а дни. С кем только и о чем только она не болтала! Кто-то поцеловал ее, и человек шесть объяснились ей в любви. В начале бала она танцевала то с тем, то с другим из студентов, но потом у нее, как у всех девушек, которые пользовались особенно большим успехом на балу, образовалась постоянная свита: с полдюжины кавалеров сделали ее своей избранницей и поочередно и безостановочно приглашали
танцевать, распределяя свое внимание между ней и еще двумя-тремя признанными красавицами.
Раза два она видела Гордона. Он еще долго сидел на лестнице, подперев голову рукой, уставив тусклый взгляд в какую-то точку на полу. Он был грустный и очень пьяный, и Эдит всякий раз поспешно отводила глаза. Но все это, казалось, было когда-то давно. Теперь мозг ее дремал, все чувства были притуплены, как в сомнамбулическом сне, и только ноги продолжали скользить по паркету, а с языка сами собой слетали сентиментальные банальности.
Все же Эдит была не настолько утомлена, чтобы не почувствовать благородного негодования, когда перед ней предстал величественно и блаженно пьяный Питер Химмель. Эдит ахнула и уставилась на него.
Боже мой, Питер!
Я немножко выпил, Эдит.
Прелестно! Не кажется ли вам, что это свинство, если вы пришли на бал со мной?
Но тут она не сдержала улыбки Питер смотрел на нее растроганно-влюбленным взглядом, то и дело глупо ухмыляясь во весь рот.