Некоторые из них высказывались за то, чтобы приблизить день освобождения края, и в их числе были Конрад фон Баумгартен и Мельхталь.
Но Вальтер Фюрст и Вернер Штауффахер воспротивились этому, утверждая, что рыцарь фон Ланденберг теперь будет держаться настороже, и потому вооруженное выступление стало в тысячу раз опаснее; если же, напротив, в краю по-прежнему, несмотря на смерть Гесслера, будет сохраняться спокойствие, то Ланденберг посчитает эту смерть актом личного мщения и займется лишь поисками убийцы.
Но тем временем, вскричал Конрад, что станет с Вильгельмом, что станет с его семьей? Вильгельм спас мне жизнь, и речи быть не может о том, чтобы я бросил его на произвол судьбы.
Вильгельм и его семья в безопасности, раздался голос из толпы.
Тогда мне нечего более добавить, заявил Конрад.
Ну а теперь, сказал Вальтер Фюрст, разработаем план восстания.
Если старейшины позволят мне сказать, выступил вперед молодой человек из Верхнего Унтервальдена, звавшийся Цагели, то я мог бы кое-что предложить.
Что именно? спросили старейшины.
Позвольте мне захватить замок Роцберг.
Сколько человек тебе для этого надо?
Сорок.
Учти, что замок Роцберг одна из самых сильных крепостей в нашем краю.
У меня есть средство туда проникнуть.
Какое же?
Я не могу этого открыть, ответил Цагели.
Ты уверен, что наберешь сорок человек, которые тебе понадобятся?
Я в этом уверен.
Хорошо, действуй, мы согласны.
Цагели вернулся в толпу.
Ну а я, сказал Штауффахер, если мне будет доверено, возьму на себя замок Шванау.
А я, заявил Вальтер Фюрст, захвачу крепость Ури.
Два эти предложения были встречены единодушным одобрением. Каждый из присутствующих пообещал за оставшиеся пять недель привлечь на сторону заговорщиков как можно больше сильных и смелых воинов из числа своих друзей, а перед тем как разойтись, собравшиеся выбрали три знамени, под которыми им предстояло идти в бой. На стяге Ури была изображена голова быка с разорванным кольцом в носу символом ига, которое им предстояло сбросить; Швиц начертал на своем полотнище крест в память о страстях Господних, а Унтервальден два ключа в честь святого апостола Петра, которого весьма почитали в Зарнене.
Как и предвидели старейшины, смерть Гесслера сочли за проявление личной мести. Поиски Вильгельма не принесли результата и были приостановлены. В краю вновь воцарились тишина и спокойствие, и так продлилось до того дня, на который было назначено восстание.
Вечером 31 декабря управитель замка Роцберг, как было заведено, обошел посты, расставил часовых, отдал необходимые распоряжения и приказал дать сигнал к тушению огней. Замок, казалось, и сам погрузился в сон, последовав примеру людей, собравшихся под его крышей; огни погасли один за другим, и мало-помалу воцарилась полная тишина, которую нарушали только мерные шаги часовых на башнях, а также их голоса во время переклички, повторявшейся каждые четверть часа.
Внезапно, хотя казалось, что весь замок спит, в нем осторожно приоткрылось небольшое окно, выходившее в сторону крепостного рва, и оттуда боязливо высунула голову девушка лет восемнадцати девятнадцати, которая, несмотря на ночной мрак, стала пристально вглядываться в черноту рва. По прошествии нескольких минут, когда ей стало понятно, что в сгустившемся сумраке невозможно что-либо разглядеть, девушка шепотом позвала: «Цагели!» Она произнесла это имя так тихо, что звук ее голоса можно было принять за дуновение ветра или едва слышное журчание ручейка. Однако ее услышали, ибо в ответ раздался голос более громкий и более решительный, хотя и не лишенный осторожности, и в тишине прозвучало: «Аннели!»
Девушка застыла на мгновение, прижав к груди ладонь, как если бы она пыталась усмирить бешеное биение сердца. Но вот снова послышалось, как кто-то произносит ее имя: «Аннели!»
Да-да, прошептала она, наклоняясь к тому месту, откуда с ней разговаривал, казалось, дух ночи. Да, мой любимый Но прости меня, мне так страшно!..
Чего ты боишься? произнес тот, к кому она обращалась. В замке все спят, одни лишь часовые бодрствуют на вершинах башен Я не могу тебя разглядеть и едва тебя слышу; неужели ты думаешь, что они смогут нас услышать и увидеть?
Девушка не промолвила в ответ ни слова, но что-то бросила вниз: это был конец веревки, к которой Цагели привязал лестницу. Аннели подтянула лестницу вверх и закрепила ее на перекладине окна. Мгновение спустя юноша был в ее комнате. Аннели хотела было подтянуть к себе веревочную лестницу, но Цагели не дал ей это сделать.
Подожди, любимая, сказал он, мне еще понадобится эта лестница, а главное, прошу тебя, не бойся того, что сейчас произойдет, ибо малейшее твое слово, малейший твой возглас будут означать мою смерть.
Но что это?.. О Боже!.. воскликнула Аннели. Ах, мы пропали!.. Смотри!.. Смотри!.. и она указала Цагели на человека, появившегося в окне.
Нет-нет, Аннели, мы не пропали: это друзья.
Но я, я Я обесчещена! воскликнула девушка, закрывая лицо руками.
Напротив, Аннели, я беру этих людей в свидетели моей клятвы. Я клянусь взять тебя в жены, как только наша родина станет свободна.