Шрифт
Фон
Октябрь 1921
«Еда!..»*
Еда!
Шаря [дикими]
Лапами [песни],
Земного шара
[Яростно] грызу Сахару,
[Запивая] черный стакан
Ночного неба!
Пескам Сахары
И тебе, Тибет,
Думы мои.
Снежные перья
Окутали небо.
Земля кубок
Любимого вина.
Держу у черных уст.
«А я пойду к тебе, в Тибет»*
А я пойду к тебе, в Тибет
Там я домик отыщу
Крыша небом крытая,
Ветром стены загорожены,
В потолок зелень глядит,
На полу цветы зеленые.
Там я кости мои успокою.
«Это год, когда к нам в человечество»*
Это год, когда к нам в человечество
Приходят пчелиные боги
И крупною блещут слезою глаза
В божницах пчелы образа,
Рабочей пчелы,
И крупными блещут крылами,
Другими богами.
Суровы, жестоки точно гроза,
А я не смыслю ни аза.
(«Почему лоси и зайцы по лесу скачут»)*
1921
«Алые горы алого мяса»*
Алые горы алого мяса.
Столовая, до такого-то часа.
Блюда в рот идут скороговоркою.
Только алое в этой обжорке.
Тучные красные окорока
В небе проносит чья-то рука.
Тихо несутся труды
В белом, все в белом! жрецами еды.
Снежные, дивные ломти.
«Его я не знаю, с ним познакомьте».
Алому мясу почет!
Часы рысаками по сердцу бьют
Косматой подковою лап.
Мясо жаркого течет,
Капает капля за каплей.
Воздух чист и свеж, и в нем нету гари.
На столах иван-да-марья.
Чистенькие листики у ней.
Стучат ножи и вилки
О блюда, точно льдины.
Почтенные затылки,
Седые господины.
Стол ученик русской зимы.
Хвосты опускали с прилавка сомы.
Это кушанья поданы:
Завтрак готов.
Это кушанья падали
Усладою толп,
Речью любимой бождя
В уши пустых животов.
Кем-то зарезана эта говядина.
Белое блюдо столб с перекладиной.
Каждое кушанье плаха
Венчанного рогом галаха.
Голод («Вы! поставившие ваше брюхо на пару толстых свай»)*
Вы! поставившие ваше брюхо на пару толстых свай,
Вышедшие, шатаясь, из столовой советской,
Знаете ли вы, что целый великий край,
Может быть, станет скоро мертвецкой?
Я знаю, кожа ушей ваших, как у буйволов мощных, туга,
И ее можно лишь палкой растрогать,
Но неужели от «Голодной недели» вы ударитесь рысаками в бега,
Если над целой страной повис смерти коготь?
Это будут трупы, трупы и трупики
Смотреть на звездное небо.
А вы пойдете и купите
На вечер кусище белого хлеба?!
Вы думаете, что голод докучливая муха
И ее можно легко отогнать,
Но знайте на Волге засуха:
Единственный повод, чтоб не взять, а дать!
Несите большие караваи
На сборы «Голодной недели»,
Ломоть еды отдавая,
Спасайте тех, кто поседели!
Волга всегда была нашей кормилицей,
Теперь она в полугробу.
Что бедствие грозно и может усилиться
Кричите, , к устам взяв трубу!
«Мать приползла с ребенком на груди»*
Мать приползла с ребенком на груди,
Усталый серп остался за порогом.
И небеса плясуньи впереди
Идут веселья богом.
Вы, руку протянув, кричали: Ля!
Тикай, я говорю,
Чтобы смущенные поля
Увидели зарю.
Но, вея запахом ржаных полей,
Суровый кружится подол.
Так ночью кружится небесный Водолей
И в колокол оденет дол.
Дерево («Вам срамно»)*
Вам срамно, дерево, расти с земли?
Боясь земли,
Брезгливо подымаешь платье,
И, оголяя ствол во мху,
Оттоль овечьи лбы спускали клоки шерсти
Ты подымаешь ветви вверх как песни воинов,
Торжественным сказаньем,
Былиной о богах и пением на Красной площади
Свободного народа.
Зная, что свечек зеленых обедня
Все же темнее и хуже,
Чем руки свободы к народным вождям,
Я говорю хорошо!
Дерево («Над алыми глазками»)*
1
Над алыми глазками малин, среди веселых голубей, что неба голубей,
Колючие ведешь пути Берлин-Бомбей!
В часы осенней злючки, когда сыны качались дико лет,
Ты мечешь острые колючки, чтоб очи выколоть,
Людям выцарапать лицо раба.
Железным полотном Москва Владивосток
Идешь ты в синеве, Сибирь, ночей седых свисток!
И путь сибирских поездов, примчавшихся говеть,
зеленый и стыдливый
Закончит в синеве печаль лепесток.
Где полночь зеркала кудрей земной дубровы уроженка,
Течет рекою небыть, изломан путь ветвей.
Как всадника скок и стоны людей, осужденных «к стенке».
Воюя за простор, блестя глазами чародеев
И наколовши ночь на черный дрот ветвей,
Ты, дерево, дуброву ужаснуло: пространство на крючке заснуло.
Донец-скакун, виски развеяв, летит по полю,
Копье в руке, военной радости полно.
Стучишь о звездное окно.
А у сумрака ока нет.
2
Клянусь «соседу гнев отдам!».
Дубиной русскою шумя, о, шорохи ночных ветвей!
Что умер соловей с пробитой головой.
Ты тянешь кислород ночей
Могучим неводом и споришь с высью.
Как звонка дубинушка тысячи листьев!
И месяц виноват:
В ячеях невода
Ночная синева сверкает рыбы чешуей
Тяжелым серебром.
И каждое утро шумит в лесу Ницше.
И каждое утро ты, солнечный нищий,
Снимая с очей очки, идешь за копеечкой.
Звезды, даже вон те,
Говорили всю ночь о белокуром скоте.
Есть драка и драка.
И право кулака
Лесного галаха.
И, звездный птицелов,
Наводишь черный лук рукой пещерных дикарей
На длинный ряд годов
И застываешь вдруг, как воин
Подземных боен.
И под землей и над землей
Город двуликий тысячи окон,
Ныряющий в землю и небо, как окунь.
Встаешь, как копья Дона,
Воюешь за объем, казалось, в поиске пространства Лобачевского.
И ищут юноши снять клятву на мече с кого.
Одеты в золотые шишаки
Идут по сумраку полки.
С нами Бог! Топот ног.
Здесь Ермаки ведут полки зеленые
На завоевание Сибирей голубых.
Дитя войны, одето горлинками в пение,
Ты осенью оденешь терн,
Узнаешь хвой скрипение.
Воюя корнями, сражаясь медленно, дуброва
Возносит дымы серебра.
Тут
Полки листов так медленно идут
Осадой голубого,
Что раз в десятки лет
Меняют предков след.
Ветку в локоть согнув, точно воин, держащий копье,
Точно птица раскрыла свой клюв на голубое.
Шрифт
Фон