Шрифт
Фон
Мне, бабочке, залетевшей
В комнату человеческой жизни,
Оставить почерк моей пыли
По суровым окнам,
На стеклах рока.
Так серы и скучны обои из мертвых растений
Человеческой жизни; пылью своей
Быть живописцем себя
На стеклах рока, большеокого рока.
Вдруг увидать открытую дверцу
В другой мир, где пение птиц и синий сквозняк,
Где мило всё, даже смерть
В зубах стрекозы.
О, улетевшая прочь пыль
И навсегда полинявшие крылья!
Окон прозрачное «нет»,
За ними шелест и пляска
Бабочек любви стучится.
Пляшет любовь бабочек высоко в ветре.
Я уже стер свое синее зарево и точек узоры
Вдоль края крыла.
Скучны и жестоки мои крылья,
Пыльца снята. Навсегда.
Бьюсь устало в окно человека.
Ветка цветущих чисел
Бьется через окно
Чужого жилища.
1921
Одинокий лицедей*
И пока над Царским Селом
Лилось пенье и слезы Ахматовой,
Я, моток волшебницы разматывая,
Как сонный труп влачился по пустыне,
Где умирала невозможность.
Усталый лицедей,
Шагая напролом.
А между тем курчавое чело
Подземного быка в пещерах темных
Кроваво чавкало и кушало людей
В дыму угроз нескромных.
И волей месяца окутан,
Как в сонный плащ вечерний странник,
Во сне над пропастями прыгал
И шел с утеса на утес.
Слепой я шел, пока
Меня свободы ветер двигал
И бил косым дождем.
И бычью голову я снял с могучих мяс и кости,
И у стены поставил.
Как воин истины, я ею потрясал над миром:
Смотрите, вот она!
Вот то курчавое чело, которому пылали раньше толпы
И с ужасом
Я понял, что я никем не видим:
Что нужно сеять очи,
Что должен сеятель очей идти!
«Дикий хорон, дикий хорон»*
Дикий хорон, дикий хорон,
Где ты, где ты?
Точно ворон, точно ворон,
Крылья умраком одеты.
1921
Восстание собак*
Гау! гау! гау!
Много их черных
Гау! гау! гау!
Восставших собак
Гау! гау! гау!
Бежало по снегу
Гау! гау! гау!
В ближние села
Гау! гау! гау!
Мертвецов разрывать
Гау! гау! гау!
Тащить чью-то ногу
Гау! гау! гау!
Тащить чью-то руку
Гау! гау! гау!
В брюхе и снеге
Морды кровавить.
«Ззыз жжа!..»*
Ззыз жжа!
Пата папт та!
Визгень взыгрень!
Гром окаянного гула
Бич выстрелов,
Шум пастухов
Над стадом халуп.
Все оробело
Целится дуло
В мирное дело.
Чугунное дуло
Целится в дело.
Скоро труп обернулся:
По горе убегала собачка.
Воин, целясь в тулуп,
Нажимает собачку.
Бах!
И кувырнулся
Тулуп без рубах!
Бух бах бах!
Вот как пляшут,
Пляшут козы на гробах!
Печка за печкой
Село задымилось,
Как серная спичка.
Скажите на милость,
Какая смелая!
Вспорхнула синичка,
Животом как чудо зеленая,
Чудо крылатое.
Пинь-пинь тара-рах!
Вспорхнула над хатою,
Зеленая,
В солнце заката влюбленная.
А рядом деревня дымилась спаленная.
От сада и до сада
Над этим селом опала.
Сегодня два снаряда
Мертвого яда
В него упало.
Эй, молодуха!
Сегодня небо
Рот для мертвого духа.
Кто будет дышать не будет дышать!
Лежи, колос людей обмолоченный
Завтра у каждого человека
Будет наглухо заперто веко,
Ставней избы заколоченной!
Завтра ни одно не подымется веко
Ни у одного человека
А воздух сладкий, как одиннадцать,
Стал ядовитым, как двадцать семь.
Под простынею смерти
Заснуло село.
1921
«Завод: ухвата челюсти, громадные, тяжелые»*
Завод: ухвата челюсти, громадные, тяжелые,
Проносят медь, железо, олово.
Огня ночного властелина вой.
Клещи до пламени малиновые.
В котлах чугунный кипяток
Слюной кровавою клокочет.
Он дерево нечаянно зажег
Оно шипит и вспыхнуть хочет!
Ухват руду хватает мнями
И мчится, увлекаемый ремнями.
И неуклюжей сельской панн,
Громадной тушей великана
Руда уселась с края чана,
Чугун глотая из стакана.
Где печка с сумраком боролась,
Я слышал голос ржаной, как колос:
«Ты не куй меня, мати,
К каменной палате.
Ты прикуй меня, мати,
К девичьей кровати».
Он пел по-сельскому у горна,
Где всё рубаха даже черно.
Зловещий молот пел набат,
Рука снует вперед-назад!
Всегда горбата, в черной гриве,
Плеснув огнем, чтоб быть красивей.
«В этот день, когда вянет осеннее»*
В этот день, когда вянет осеннее,
Хороша и смуглей воскресенья,
Возникала из моря свобода,
Из груды черных мяс,
Из закипевших в море членов,
Мохнатых гор зачатия и рода.
Она стоит, русалки стан
Согнув и выжимая волосы,
И в ночь, когда небес бугай,
Громадно-черный и багровый
И от покрывал божеств нагой,
Вдруг сделался волом.
Внизу завод, шумлив и смугол,
В глазу жил алый попугай,
Своих горбов вздымая угол
Старинный бык пустынных гроз,
Чья молния забыла прорицанья,
Венки храмовных лоз
И песен восклицанья.
Сразу у моря смолкли жрицы,
Вопль умер вод девицы.
1921
«Кольца, незурные кольца»*
Кольца, незурные кольца
Падали в слух шумомольца.
Бога небесного надо ли?
Кольца кружились и падали.
«Ночной тишак»*
Ночной тишак,
Спасибодей ночного ока,
Венцуемый шляпы крылом,
Аюдоятное небо далеко,
Взвился роковой боголом.
Этою смертью ныне
Хром людоятия храм.
И буква Тэ
Ложилась прямым косяком
На черноте
Смерца босиком.
Страх глубокая ночь.
Смерть красивые тучи.
Ибом слезы не выпьешь,
Этим долоем звезду не стереть.
Пловец нетыни,
Нагнивец речной темноты,
Увийцею вечер запел.
Ибоумные носятся вздохи.
Тело унийцы жертвеет.
«Судьба закрыла сон с зевком»*
Судьба закрыла сон с зевком,
И снова мы во сне
Лежим ничком
И край подушки бешено грызем.
И наш удел родимый зём.
Увы! Маша, на полках шаря
Громадным кулачищем,
И, водолазы картами созвездий,
В колоколе черных стекол звезд
Что ищем мы?
С подушки к небу подымаясь
И пальцем согнутым хвоста
Цепляясь в земной шар
И броненосным телом извиваясь
В ночном бреду,
В небесной тяге,
Ночною бездной нас манила,
Себя венчаем мы?
И через решетку видим небо.
И бьем себя от ярости в висок.
И что же? Она закроет книгу сна
И шлет презрительный зевок.
Как к водке пьяница, мы тянемся
К прилавку Козерога,
Ревнуя сан ночного божества.
Увы, решетка между нами!
Так обезьяна скалит зубы человеку.
Шрифт
Фон