Шрифт
Фон
1921
Я и Россия*
Россия тысячам тысяч свободу дала.
Милое дело! Долго будут помнить про это.
А я снял рубаху,
И каждый зеркальный небоскреб моего волоса,
Каждая скважина
Города тела
Вывесила ковры и кумачевые ткани.
Гражданки и граждане
Меня государства
Тысячеоконных кудрей толпились у окон.
Ольги и Игори,
Не по заказу
Радуясь солнцу, смотрели сквозь кожу.
Пала темница рубашки!
А я просто снял рубашку,
Дал солнце народам Меня!
Голый стоял около моря.
Так я дарил народам свободу,
Толпам загара.
«Золотистые волосики»*
Ю. С.
Золотистые волосики
Точно день Великороссии.
В светлосерые лучи
Полевой глаз огородится.
Это брызнули ключи
Синевы у Богородицы.
Песенка лесенка в сердце другое.
За волосами пастушьей соломы
Глаза пастушески-святые.
Не ты ль на дороге Батыя
Искала людей незнакомых?
Звенят голубые бубенчики,
Как нежного отклика звук,
И первые вылетят птенчики
Из тихого слова «люблю».
1921
«Детуся! Если устали глаза быть широкими»*
Детуся! Если устали глаза быть широкими,
Если согласны на имя «браток»,
Я, синеокий, клянуся
Высоко держать вашей жизни цветок.
Я ведь такой же, сорвался я с облака,
Много мне зла причиняли
За то, что не этот,
Всегда нелюдим,
Везде нелюбим.
Хочешь, мы будем брат и сестра,
Мы ведь в свободной стране свободные люди,
Сами законы творим, законов бояться не надо,
И лепим глину поступков.
Знаю, прекрасны вы, цветок голубого.
И мне хорошо и внезапно,
Когда говорите про Сочи
И нежные ширятся очи.
Я, сомневавшийся долго во многом,
Вдруг я поверил навеки,
Что предназначено там,
Тщетно рубить дровосеку.
Много мы лишних слов избежим.
Просто я буду служить вам обедню,
Как волосатый священник с длинною гривой,
Пить голубые ручьи чистоты,
И страшных имен мы не будем бояться.
Я и ты*
Стой, девушки, жди!
Ля! паны! на дереве,
Как сомашечие, целуются, гляди!
Девочки, матушки, ля!
Да, Верочка, что ты?
Ума решилась?
Тебе на воздухе земля?
Да спрячьтесь в пещере вы!
На поцелуи в дереве охота?
Девушки, ай!
Ах вы, сени, мои сени,
Да в черемухе весенней!
Качались гибко ветки,
И дева спрыгнула стыдливо
И в чаще яблоней исчезла.
А дым весны звездою жезла
Давал ей знаки шаловливо.
Сияй невестой в белой сетке,
Черемуха моя!
Ты трепетала, черемуха моя!
Шмели гудят. Летит оса.
Пчела летит за небеса.
И свист гудящий тысяч жал
Собором светлым окружал
Цветов весенних образа.
Гудят, как в полночи гроза,
Висят, как божии глаза,
Пчелы медовые обеды,
Искали в воздухе победы.
И то не ложь, и это истина!
Я плакал на воздушной пристани.
Жучок цветок весны пилил,
А я же тихи слезы лил.
Вы не птицы и не звери вы!
До распустившихся листов
Медовым пламенем цветов
Все дерево горело.
Глазам веселая дорога,
Украденным в семействе бога!
Черней, дыра в пещере,
Нет Богоматери, есть череп!
Вершина дерева качается,
Здесь не показываются люди,
Хребты изученных оков.
Кругом нее дрожащий студень
Прекрасных белых лепестков.
Она цепляется за ветки,
Она кого-то в небе ждет,
Русалка веток выстрел меткий
Сейчас на землю упадет.
Как птица дикая
Иль сельской улицы девчонка,
Ее синеет рубашонка,
Глазами черными поводит,
Как парой неги словарей,
Как по морю, по веткам ходит.
Она стоит, она идет
И взором юношу зовет.
На ветке черной и трясучей
Она стоит одна меж сучей
И, черным пузом загорелая, нагая
Сквозит в рубахе синей и подоле.
Рабыней сдалась синей воле
В окне черемухи невесты гая,
Ногами голыми шагая,
Русалка воздуха, пугая
Вдруг пролетевших снегирей.
И девы звонко хохотали
И побежали землю рыть.
Что делать им? мы не испытали,
Как можно птичей жизнью жить.
А дым весны зовет медами
Людей и пчел идти стадами,
Лететь сюда, как в белый дом.
На теле глиняно-гнедом
Горела синяя рубашка.
Вэ веток было гулко.
О, сумасшедшая прогулка!
Кормил медами шаловливо.
К чему, откуда, зачем?
Откуда нравы? малиновки? ракла?
Огнем горячим
Рубашка синяя пекла.
Чернело пузо в промежутке.
А первые шаги так жутки.
Внизу же юноша стоял,
Лучистой радостью сиял
И, написав в глазах мольбу,
Не знал, что вылетит в трубу
Девичьего мяса.
И корень груди тоже трясся.
Нашли, где целоваться!
А девка неплохая цаца!
1921
«Щека бела, как снег, и неприятна»*
Щека бела, как снег, и неприятна.
Чахотки алой пятна.
И на мелу ее скулы
И волков бешеным укусом
Алели губы красным бусам.
«Девы сумрачной хребет»*
Девы сумрачной хребет,
Он прекрасно и угрюмо
На полях зеленых цвел,
Леса сумрачные думы
Тенью божеской обвел.
Утром*
Слышишь ли шум, о мой друг?
Это Бог прыгнул в Буг.
«Воздушистый воздухан»*
Воздушистый воздухан
Воздухее воздухеи,
Воздухее воздухини.
Сидушистый сидухан
Сидухее сидухини,
Сидухее сидухеи.
Колышистый колыхан
Колыхее колыхини,
Колыхее колыхеи.
Едушистый едухан
Едухее едухеи.
Видушистый видухан
Видухее видухеи,
Видухее видухини.
Нежный язык*
Сегодня вещи
Нежны и вещи.
Неженки-беженки
В небе плывут.
1921
«В тяжелых сапогах»*
В тяжелых сапогах
Рабочие завода песни,
Тех зданий, где ремень проходит мысли,
Носите грузы слов,
Тяжелые посылки,
Где брачные венцы,
А может, мертвецы,
Укрытые в опилки.
И ящики с клеймом
«Умершая любовь»,
И с ним железный лом
Остатков гневной мысли
И девы умиравшей «ах!»,
Упавшей на подушки,
Вселенной блеск на коромысле
У озера стрекоз,
И жемчуг радостный в губах
Носите и возите дорогою подземной.
Кошелки шорохов и шумов,
И цоканья и свистов,
И тьмы таинственных, как полночь, звуков
Очам закрытым.
Они стоят такой веселой кучей,
Что хочется, подумав,
Бежать туда, где бог неистов,
А страсть нацелилась из луков
И смотрит хмельными
И пьяными от полночи глазами
Былых путей и перечерченных широт.
Пусть останутся знаки клади.
Приклеенные клейма и печати
Другим расскажут про дороги.
Чёрт, бог, невеста, и чума,
Зачатие, и мор, и вера, и божба
Ножом в груди у бога.
Шрифт
Фон