Шрифт
Фон
«С утробой медною»*
I
С утробой медною
Верблюд,
Тебя ваял потомок Чингисхана.
В пустынях белых, с шелестом сухих бумаг,
Письменного стола
Колючей мысли вьюк несешь
(Кузнец случайно ли забыл дать удила?)
Туда, где звон чернильных струй,
На берега озер черниловодных,
Под деревом времен Батыя, копной его ветвей,
Нависших на глаза, на лоб писателя,
Семьей птенцов гнезда волос писателя,
Кто древней Галилее
Дал грани большаков и угол.
Проносишь равенство, как вьюк,
Несешься вскачь, остановивши время
Над самой пропастью письменного стола
(Где страшно заглянуть),
Чтоб звон чернильных струй,
Чей водопровод
Дыхание песчаных вьюг,
Дал равенство костру
И умному огню в глазах
Холодного отца чернильных рек,
Откуда те бежали спешным стадом,
И пламени зеркальному чтеца,
Чей разум почерк напевал,
Как медную пластинку губ Шаляпина
Толпою управлявший голос.
Ты, мясо медное с сухою кожей
В узорном чучеле веселых жен,
По скатерти стола задумчивый прохожий,
Ты тенью странной окружен.
В переселеньи душ ты был,
Быть может, раньше нож.
Теперь неси в сердцах песчаных
Из мысли нож.
Люди открытий,
Люди отплытий,
Режьте в Реште
Нити событий!
Летевший
Древний германский орел,
Утративший Ха,
Ищет его
В украинском «разве»,
В колосе ржи.
Шагай
Через пустыню Азии,
Где блещет призрак Аза,
Звоном зовет сухие рассудки.
II
Раньше из Ганга священную воду
В шкурах овечьих верблюды носили,
Чтоб брызнуть по водам свинцовым на Волге, реке дикарей.
Этот, из меди, верблюд
Чернильные струи от Волги до Ганга
Нести обречен.
Не расплещи же,
Путник пустыни стола,
Бочонок с чернилами!
5 июня 1921
Решт
Курильщик ширы*
Где труд в очках пустой стены
Сидел над завтрашним уроком,
Прозрачных улиц тайники,
Чтобы читались настежь истины труда,
Полны рассказов
Про тени и притоны,
Где точно выстрел одинокий стоны,
Успевшие у спавшего отнять
Дневного мира разум.
С устами высохшими досуха
Он тянет сладкий мед,
И с ядом вместо посоха
На берег сонных грез идет.
Внезапно святилище огня,
Бой молота по мягкому и красному железу,
Исчезло все, лишь сновидений броня
Вооружила разум трезвый.
Те степи, где растут лишь цепи,
И голос улицы, вечерний и чарующий,
Цветы недавних слов, завядшие вчера еще,
И вы, пророки суеты,
Дневных забот морские шумы
Забыто все, и в дыме сладкой думы
Труд уносился к снам любимым
Но пленник у цепей железных дыма
Прикован к облачку желаний,
Дорогой сонною идет туда,
Где рай в дыму к себе звал райю,
Где вместо народа адамов Адам.
Настанет утро. В ночную щель блеснет заря
Он снова раб, вернувшийся к трудам.
Но прежний берег снова манит,
В долгу цепей железных долго
Он челн, кругом ночного дыма Волга.
1921
«Море пело Вечную память»*
Море пело «Вечную память»
Тухлым собакам, мертвым сомам.
В берег морской волны бились и бились.
Собакам, провидцам, пророкам
Морем шумящим предложен обед.
Накрыт скатертью стол.
Одна за другою катилась волна,
Бежали валы на берег пологий.
Мертвый кутум с белой дырой вместо глаза
В крупной сухой чешуе, белый от зноя
Лежал близ меня.
Около грелся костер рыбака,
Бродяг приглашая испечь на костре
Мертвую сельдь из песчаных богатств
И мешочки икры палой рыбы.
Собакам, провидцам, всем
Был морем покрыт широкою
Скатертью стол.
Ныряла и падала взад и вперед черепаха.
Голоногие жены мыли белье дальних семей,
Стирали белье, сплошь берег усеяв
Циновками жирных мужей.
Священное море давало белью отпущенье в грехах.
Мальчик кричал мне: «Урус
Русский дервиш Гуль-мулла»
Я соглашался, лежал на песке. Мне все равно.
Голоногие жены в белом и мокром белье,
Согнувшись, стояли над морем.
Море священною влагой
Давало белью отпущенье в грехах.
Был берег, как исповедь и исповедальня.
Море, великий безбожник,
Тухлою рыбой швыряло
В солнечный образ, дрожащий по волнам.
И в бороде его длинных лучей
Качался тухлый судак.
Чудак! мог бы поленом войти
В мыслящую печь человека
И зажечь его ум новыми мыслями,
Новым разумом мысли.
Видишь, голодный, согнулся и бродит.
Печка живая без дров ходит по берегу.
1921
«Сегодня я в гостях у моря»*
Сегодня я в гостях у моря.
Скатерть широка песчаная.
Нашел мешки с икрой,
Что выброшены морем,
Сельдь небольшую,
Испек на костре, горячем и днем.
Хорошо. Хуже в гостях у людей.
«Мной недовольное ты»*
Мной недовольное ты,
Я недовольный тобой.
Льешь на продажу версты
Пены корзины рябой.
Сваи и сваи, на свайных
Постройках, пьянея, лежит
Угроза, сверкавшая в тайнах
Колосьями сумрачных жит.
«Ночи запах эти звезды»*
Ночи запах эти звезды
В ноздри буйные вдыхая,
Где вода легла на гвозди,
Говор пеной колыхая,
Ты пройдешь в чалме зеленой
Из засохнувшего сена,
Мой учитель опаленный,
Черный, как костра полено.
А другой придет навстречу,
Он устал, как весь Восток,
И в руке его замечу
Красный сорванный цветок.
«Подушка камень»*
Подушка камень,
Терновник полог,
Прибоя моря простыня,
А звезд ряды ночное одеяло!
Шуми, грызи молчание,
Как брошенную кость,
Зверь моря.
О, новый камень темноты за тучей.
Ночь в Персии*
Морской берег.
Небо. Звезды. Я спокоен. Я лежу.
А подушка не камень, не перья
Дырявый сапог моряка.
В них Самородов в красные дни
На море поднял восстанье
И белых суда увел в Красноводск,
В красные воды.
Темнеет. Темно.
«Товарищ, иди, помогай!»
Иранец зовет, черный, чугунный,
Подымая хворост с земли.
Я ремень затянул
И помог взвалить.
«Саул!» («спасибо» по-русски).
Исчез в темноте.
Я же шептал в темноте
Имя Мехди.
Мехди?
Жук, летевший прямо с черного
Шумного моря,
Держа путь на меня,
Сделал два круга над головой,
И крылья сложив, опустился на волосы.
Тихо молчал и после
Вдруг заскрипел,
Внятно сказал знакомое слово.
На языке, понятном обоим,
Он твердо и ласково сказал свое слово.
Довольно! Мы поняли друг друга!
Темный договор ночи
Подписан скрипом жука.
Крылья подняв, как паруса,
Жук улетел.
Море стерло и скрип и поцелуй на песке.
Это было!
Это верно до точки!
Шрифт
Фон