Говоря о сатире, мы обязаны думать о тех ее образцах, которые остались навсегда в памяти народов. С этой позиции сатирические удары Мельяка, Галеви и Оффенбаха кажутся нанесенными просто детскими кнутиками в сравнении с бичами Ювенала и Салтыкова-Щедрина. Что значит король Бобеш, если вспомнить императора лилипутов в «Путешествии Гулливера», именовавшего себя «грозой и ужасом вселенной»? Приплясывающий и плутующий Калхас даже в сравнение не идет с Тартюфом. В «Орфее в аду» развенчаны боги древности, но в «Орлеанской девственнице» просто втоптана в грязь святая католической церкви. И не может потешный вице-король Перу хоть отчасти сравниться с любым из городничих в «Истории одного города».
Если Мельяк и Галеви сатирики, то не самой первой величины. Одна из основных черт сатиры наличие разительного диалога. Галеви и Мельяк были прекрасными драматургами, мастерами диалога. Многие их выражения стали в свое время поговорками, к примеру, жалоба Калхаса: «Слишком много цветов!» или замечание баронессы в «Парижской жизни» о том, что она не заметила разницы между «этими дамами» (светскими) и «теми дамами». И все-таки это не более, чем смешной живой диалог. Стоит привести пример. Министр по имени Оскар советует королю Бобешу не начинать войны против рыцаря Синяя Борода: у того много пушек, у Бобеша как ни странно мало.
«Бобеш. Но что же делает мой начальник артиллерии с суммами, которые я ему отпускаю?
Граф Оскар. Он прокучивает их с женщинами.
Бобеш. Он должен был бы пригласить нас принять в этом участие по крайней мере.
Граф Оскар. Признаюсь, меня он приглашает».
Несомненно, веселый диалог явно парижского толка. И в то же время не более, чем зубоскальство.
Имя министра, Оскар, позволяет вспомнить о блестящем, поистине отточенном диалоге пьес другого Оскара Оскара Уайльда. Реплики в пьесах Эжена Скриба и Эжена Лабиша (хотя, повторим, вряд ли их следует считать сатириками) значительно остроумнее и неожиданнее, чем самые известные реплики в опереттах Мельяка и Галеви. Вспомним хотя бы перебранку в одном из водевилей Лабиша между жильцами дома один живет на третьем этаже, другой на втором:
«Жилец второго этажа. Послушайте, это безобразие! Какое право вы имеете ронять пепел от своих сигар на мой балкон?!
Жилец третьего этажа. А вы какое право имеете подставлять свой балкон под пепел от моих сигар?»
До эпиграмматических высот Мольера авторы «Периколы» не подымались: «Кой черт тащил его на эту галеру?», «Сорок лет говорю прозой и не замечал этого», «Жена моя, вы дура», «А что Тартюф?».
Мельяк и Галеви известны и пьесами, написанными не для музыкального театра; большой успех выпал на долю «Фру-фру», две пьесы «Атташе посольства» и «Сочельник» послужили основой для знаменитейших оперетт. Однако преувеличивать писательский дар Анри Мельяка и Людовика Галеви, хотя один из них, подобно Жанену, позже стал академиком, не следует.
Ничего не поделаешь, оба автора прекрасных пьес и либретто были остроумными и наблюдательными людьми. Умели придумать интересные по замыслу и выполнению фабулы, были настоящими профессионалами-драматургами (Галеви и в прозе создал неплохие произведения о семействе Кардиналь).
Завсегдатаи салонов, бульваров, кафе, театров и театриков, они были частью того общества, которое изображали в травестированном обличье. Равно как и Оффенбах. Не боясь унизить создателей «Парижской жизни», можно сказать, что жизнь эту они не могли ненавидеть, что это была их жизнь. Вряд ли имеет значение вопрос об их отношении к ней; но, конечно же, ненависти не было, была даже приверженность, скажем со вздохом, эпикурейскому обиходу.
Повторим, решительно никакого значения это не имеет. В истории литературы, в истории искусства множество примеров сочетания: художник, вовсе не враждебный своему обществу, своему времени, создает произведения, подрывающие самые основы этого общества. Автор «Свадьбы Кречинского» во многом походил на своего героя. Мы почти ничего не знаем о Сервантесе, одно знаем: не был он мятежником, протестантом, занимался торгашеством. Между прочим, писал романы и пьесы и продавал их.
Мельяк, Галеви, Оффенбах, может быть, и не желали крушения благоволившей к ним империи. Но они были людьми проницательными, честными (дружба с прожженным журналистом Вильмессаном не обязывала их кривить душой). Может быть даже, наличие в обществе несомненного гниения их возмущало, выход они находили в насмешке.
Насмешка действенное орудие. Но она лишь способствует свержению идолов, разрушению Бастилий. Для революции нужно большее, чем памфлет. Созданный Фредериком-Леметром и Домье образ продувного мошенника Робера Макера, несомненно, помог дискредитации «короля-буржуа» Луи-Филиппа. Но громы 1848 года были вызваны другим: усилением рабочего движения («Манифест Коммунистической партии»!), активностью революционной молодежи, а может быть, и недовольством среднего слоя буржуазии. Взрыв 1848 года был поистине гигантским, затряслись монархии Австрия, Пруссия, Бавария. Потребовалось вмешательство Николая I. И все же взрыв длился почти два года.