Термин этот имеет столь большое значение для жанра оперетты, что уместно напомнить: в дни последних Бурбонов, в 20-х годах, никаких кокоток не было в помине (конечно, имелись, но так их не называли). В ходу было другое слово: «гризетка». Достаточно вспомнить Мими и Мюзетту в романе Мюрже. Слово явно связано с тем, что в основном это были молодые девушки, нарушавшие мораль, но вроде даже стыдливо. Большей частью это были продавщицы магазинов, белошвейки, молодые работницы, фигурантки из маленьких театров, подруги таких же, как они, бедствующих художников, поэтов, музыкантов. Серый цвет платья был излюбленным (gris серый). Девушки эти редко меняли поклонников, именно их воспел Беранже.
В царствование Луи-Филиппа тип несколько изменился. «Друзьями сердца» стали уже не безденежные артисты, а почтенные господа, часто имевшие семьи, но почитавшие долгом и радостью иметь «даму на содержании». Термин «содержанка» почему-то не привился, слово «метресса» было неточным, могло обозначать и хозяйку дома, возникло другое определение: «лоретка» (многие из «дам» проживали вблизи от церкви Лоретской богоматери). Всем известна героиня романа и пьесы «Дама с камелиями». Но уже в первой половине XIX века рядом с типичной лореткой, Корали из «Утраченных иллюзий», возникает в романах Бальзака другой, поистине страшный персонаж: госпожа Марнеф из «Кузины Бетты». Это уже подлинно бессердечная, жадная содержанка.
Итак, blague Не напрасно упомянута была выше психология и даже тот ее раздел, который называют «патопсихологией». В воцарении blague не только в языке, но и в манере жизни парижских «королей моды» в 50-х и 60-х годах прошлого века невозможно не увидеть болезненных симптомов. Одним из признаков этой болезни было непонятное во всякое другое время желание «быть высмеянным», пристрастие к разоблачению мира, в котором живешь. Впрочем, почему же немыслимое в другое время? Задолго до Оффенбаха, в эпоху Нерона, написал свой так и не ставший полностью нам известным роман приближенный императора Петроний.
Галеви, Мельяк, Оффенбах поняли «зрительский заказ». «Прекрасная Елена» полностью утвердила их в решении продолжать свой путь. Только подождем с выводом: «зритель требовал авторы потакали». Для того чтобы найти тему «Великой герцогини Герольштейнской», для того чтобы создать «Периколу»,
мало было идти на поводу у зрителя. Вот ведь не создал ничего подобного несколько больше считавшийся со зрителем Флоримон Эрве. И не пришел к этому Шарль Лекок. Зритель-то радовался, но «Орфей» был выпущен не при сплошных овациях. И нужно было быть высокоталантливым художником, чтобы увидеть в обществе Второй империи стремление «рушить в пропасть» («cascader»).
Все-таки не стоит забывать, что режим был диктаторским. Существовала цензура, весьма бдительная. В ее задачу входило и разгадывание намеков. Не помогло бы даже покровительство герцога Морни. Диалоги и поведение жреца Калхаса в «Прекрасной Елене» цензура сочла предосудительными (и совершенно справедливо): хотя и языческий, но священнослужитель. Театру помогла политическая ситуация. Выше говорилось, что в начале 60-х годов Наполеон III вынужден был силой обстоятельств стать на сторону итальянского народа, стремившегося к освобождению от гнета австрийцев и владычества папы. Это поссорило императора с клерикалами. Во Франции режиму пришлось опереться на более либеральные круги, цензуру несколько поуняли.
Подобно своему августейшему зрителю, Оффенбах и тем более имевшие причастность к дипломатии либреттисты изворачивались с огромным мастерством. Не всегда это им удавалось. Конечно, «Великая герцогиня Герольштейнская» рассказывала о вымышленном мелком государстве в Германии, тем не менее цензура ни за что не хотела разрешать эту постановку. Название сначала было «Великая герцогиня». В этом увидели намек на русскую великую княгиню, ставшую императрицей. В известной мере цензура была права. Личная жизнь Екатерины II, производившей в одну ночь поручика в генералы, была схожа с поступками героини оперетты.
На Всемирной выставке 1867 года, к которой была приурочена премьера оперетты, ожидался русский император, он мог обидеться за намек на свою прабабку. Выход был найден. Вспомнили, что у Эжена Сю в романе «Парижские тайны» фигурирует принц Рудольф из несуществующего государства Герольштейн. Все стало на свои места, название удлинилось. Однако цензура не унималась. В оперетте находили все новые и новые недопустимые намеки. Авторы работали не покладая рук, заменяя целые сцены, диалоги и даже музыку.
Повелители многих стран, съехавшиеся на выставку, добивались чести быть представленными исполнительнице главной роли. Александр II не обиделся за прабабку. Прусский генерал Мольтке искренне смеялся над солдатом-генералом Фрицем, выигравшим войну за восемнадцать дней: он, Мольтке, разгромил австрийцев в четыре дня. Но интереснее всего, что восторженно аплодировал оперетте французский двор, не подозревая, что тот же Мольтке через три года уничтожит французскую армию тоже в несколько дней.
Латинская пословица не напрасно утверждает: «Quos perdere vult, dementat» («Кого хочет погубить, лишает разума»). Цензура была несколько дальновиднее, но оказалась бессильной: Оффенбаху, увы, покровительствовал император.