армии, восстаниям, уничтожению великой Галлии. Припомнив, что Жак Оффенбах уроженец Кёльна, его называли агентом Бисмарка (как бы предвидя травлю, Оффенбах незадолго до этого перебрался с семьей в провинцию, где прожил два года).
Хула и поношение в адрес Оффенбаха со стороны французской прессы равнозначны дифирамбам Михайловского, ведь и Вольтера называли (конечно, гораздо более справедливо) причиной революции 1789 года.
Именовать Оффенбаха сатириком вовсе не значит уподобить его Франсуа Рабле. Сатириками считали и менее значительных писателей и художников, хотя бы Уичерли в Англии или сотрудников журнала «Сатирикон» в России начала XX века. Но Михайловский называет творения Оффенбаха венцом сатиры, настаивает на его кровном и значимом в истории родстве с Вольтером: «Смех Оффенбаха есть отголосок хохота Вольтера, отголосок, достойный большого внимания по своей общедоступности».
Не один Михайловский. Автор поэмы «Так говорит Заратустра», сам писавший в молодости музыку, звучащую ныне на концертах, признал Оффенбаха одним из самых примечательных композиторов столетия, подобно Михайловскому, приравнял его к Вольтеру и Генриху Гейне. Несомненно, в отзыве Ницше сыграло большую роль то обстоятельство, что он, в начале своей деятельности страстный поклонник Рихарда Вагнера, позже разочаровался в своем кумире и решительно заявил, что этот «гансвурст» (скоморох) Жак Оффенбах куда выше, чем громоздкий и напыщенный создатель «Кольца Нибелунгов». Известно, что Рихард Вагнер попросту ненавидел творчество Оффенбаха, возмущался успехом оффенбаховских оперетт (правда, значительно позже он несколько изменил свое мнение об авторе «Прекрасной Елены»).
Сравнение, повторим снова, не есть уподобление. Говоря о великих сатириках, следует все же помнить, что Бомарше вовсе не равен Вольтеру и Гейне при всей огромной талантливости не то же самое, что Аристофан и Свифт.
И все-таки определение «сатирик» ответственное определение, им не следует бросаться. Удел сатиры в комическом свете представлять общество, вековые и далеко не всегда имеющие право на бытие взгляды. Сатира не просто указывает на человеческие пороки, она их клеймит, отрицает. При желании можно усмотреть сатирические нотки в творчестве таких незаурядных драматургов, как Скриб («Стакан воды», «Товарищество»), Лабиш («Путешествие господина Перритона»), Ожье («Сын Жибуайэ»), и тем не менее сатириками этих авторов не назовешь.
Оффенбаха уподобляли Аристофану, Вольтеру, Гейне, Бомарше; этим самым утверждали его право называться сатириком не только Михайловский и Ницше. Сегодня, спустя век, это стало неоспоримым. Именно поэтому следует остановиться и поразмыслить.
Одна из самых значительных черт сатиры отказ изображаемому обществу в праве на существование. Сатирик не призывает отказаться от какой-либо порочной стороны общественной жизни или человеческой деятельности; он отрицает всю общественную систему. Поэтому так трудно счесть сатириком великого комического писателя Чарлза Диккенса; вряд ли возможно найти более убийственный для современного ему английского общества роман, чем «Холодный дом»; и все-таки, бичуя определенные явления в Британии, Диккенс склонен к патетическому, сочувственному отношению к окружающему. Всякая попытка «отрицать» общество, дошедшее до крушения больших надежд, кажется ему преступной; об этом «Повесть о двух городах».
Можно было бы сказать, что сатирик ненавидит мир, о котором пишет. Так Джонатан Свифт ненавидел буржуазную Англию с ее вековым преклонением перед принципом монархии.
Но Гоголь и вовсе не питал ненависти к строю, к системе жизни, о которой написал потрясающие произведения. Аристофан ненавидел не афинскую демократию или спартанскую олигархию, он просто терпеть не мог людей, думающих иначе, чем он. А в то же время Ювенал громил античный мир как таковой. Вольтер разоблачает и королей, и мерзейших филистеров, и обывателей, о церкви он говорил: «Раздавите гадину!» И Щедрин пригвоздил к столбу мир, который был бесчеловечен, чужд живому.
Ненавидел ли Оффенбах общество, которое изобразил в своих произведениях? На этот вопрос, скорее всего, надо было бы ответить одним словом: «Нет».
Время, в котором созданы лучшие произведения композитора, принято называть «эпохой Второй империи во Франции». Это продолжалось два десятилетия; не слишком долгий срок, но оказавшийся значительным в истории Европы XIX века.
Принято считать, что Карл Маркс в своем бессмертном памфлете «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» дал этому периоду однозначное определение «фарс».
На деле Маркс цитирует Гегеля только для того, чтобы показать наличие несомненных фарсовых элементов в деяниях Наполеона III. Но годы эти заполнены и трагическими событиями: людей во множестве заточали в тюрьмы, ссылали в Кайенну. Молодежь погибала неизвестно почему (конечно же, известно) на набережной Севастополя, в Азии, в Италии, в Мексике, наконец, под Седаном. Если это фарс, то правление Луи-Филиппа легко было бы окрестить термином «водевиль», но ведь именно об этих годах написан один из самых драматических романов «Отверженные».