Но все это было самой незначительной частью того, что творилось затем около саней, когда соискатели добрались, наконец, до них. Люди переправлялись на другой берег и здесь сбивались в невообразимую кучу. На берегу образовывались отдельные малые кучки, которые расталкивались в разные стороны другими, более нетерпеливыми гонщиками. Направо и налево сыпались удары. Проклятия вырывались из грудей тех, кому во что бы то ни стало надо было сохранить еще всю силу своего дыхания, и Смок, перед внутренним зрением которого причудливо носился образ Джой Гастелль, все же надеялся, что молотки не будут пущены в дело. Опрокинутый на земь, он долго полз по снегу в поисках своих жердей и, наконец, выкарабкался из гущи человеческих тел, после чего снова стал перебираться на другой берег, но несколько подальше от прежнего места. То же самое проделывали и другие, но, к великому счастью Смока, многие конкурренты опередили его в беге к северо-западному углу.
По дороге к четвертому углу он на полпути снова упал и так долго барахтался в снегу, что потерял оставшийся шест. Несколько минут ушло на то, что он рыскал и щупал в кромешной тьме, пока нашел шест, а за это время все отставшие гонщики перегнали его. Но от последнего угла до ущелья он нагнал и даже перегнал тех, для которых бег на расстоянии мили был слишком тяжел.
А в самом ущельи был сущий Бедлам. С дюжину саней навалились друг на дружку и опрокинулись, и около сотни собак вступили в ожесточенный бой. Средь них возились люди, пытавшиеся разнять взбесившихся животных и нещадно колотивших их бичами.
Смоку, бросившему на все это мимолетный взгляд, показалось, что только у Дорэ он мог видеть такую картину, которая могла бы по композиции соперничать
с тем, что сейчас видели его глаза.
Несясь во всю прыть вниз по скату, за проходом, Смок кое-как добрался до проезжей, плотно укатанной тропы, где пришел немного в себя. Здесь было нечто вроде стоянки, где вдоль узкой дороги люди и собаки ждали гонщиков, что были все еще позади. А сзади слышался лай и топот собак, и Смок, как раз во время отскочил в сторону, попав в глубокий снег. Мимо него пронеслись сани, и он мог различить человека, стоявшего на коленях и дико оравшего. Но едва лишь они промелькнули, как вынуждены были остановиться из-за разыгравшейся битвы. Возбужденные собаки поджидавших саней, завидя пробегавших животных, ринулись вперед и набросились на них.
Смок бросился в свалку. Он увидел зеленый фонарь фон-Шредера, а тотчас же за ним красный огонек, который обозначал его собственные сани. Два человека стерегли сани Шредера, которые были двумя палками отгорожены от дороги.
-- Смок, идите сюда! Идите сюда, Смок!-- услышал Смок тревожный голос Маленького.
-- Иду!-- заорал он.
При свете красного фонаря он увидел, что снег притоптан, а по тому, как тяжело дышал его товарищ, он понял, что битва уже имела здесь место. Он бросился к саням и через мгновение уже упал в них. Бич Маленького взвился, и приятель Смока завыл:
-- Ну, черти, живо! Живо!
Собаки выправили груди, и сани мигом вынесли на дорогу. Это были очень крупные животные -- премированная запряжка с Гудзонова Залива!-- и Смок выбрал их на первый перегон, заключавший десять миль по Моно, по сплошным ухабам, ведущим до самого устья, а затем десять миль вдоль по Юкону.
-- Сколько человек впереди нас?-- спросил Смок.
-- Закройте рот и берегите дыхание!-- ответил Маленький!-- Ну, звери, вперед! Гей, вперед! Гей, вперед!
Держась за короткую веревку, он бежал позади саней. Смок не мог его видеть, как, впрочем, не мог видеть и самих саней, на которых лежал, вытянувшись во весь рост. Все огни остались позади, и собаки мчались в непроглядном мраке с той скоростью, на какую только были способны. Казалось, мрак этот с каждой минутой становился все более густым и вязким и временами производил впечатление определенной субстанции.
Смок почувствовал, точно сани делают невидимый для него поворот, и тотчас же до его слуха донеслись проклятия людей и рычание собак. Впоследствии этот инцидент прослыл под названием "стычка Барнеса -- Слокума". Обе запряжки этих двух человек наскочили одна на другую, а затем в общую кучу врезались семь громадных псов Смока. Мало чем отличаясь от полуручных волков, все собаки, принимавшие участие в ночной гонке на Моно-Крике, были доведены до последней степени возбуждения. Клондайкские собаки, на которых обычно ездят без вожжей, могут быть остановлены только известным криком, а в этой кутерьме, завязавшейся на узкой тропе ущелья, уж никакой крик не мог остановить передравшихся собак. А сзади наезжали сани за санями, и все они поочередно врезывались в общую свалку. Гонщики, которым удалось было освободить своих собак, внезапно опрокидывались новоприбывшими запряжками чудесно откормленных, отлично отдохнувших и буквально рвавшихся в бой собак.
-- Нам остается одно: не зевать и во что бы то ни стало прорваться вперед!-- заревел Маленький на ухо своему товарищу.-- Берегите руки! Лягте и дайте мне, как я умею, разделаться с ними!
То, что произошло в ближайшие полчаса, Смок никогда не мог в точности вспомнить. Но он, наконец, вырвался из этого своеобразного водоворота,-- совершенно обессиленный, едва дыша, с разбитой чьим-то кулаком челюстью и пострадавшим от неведомого бича плечом. По ноге его струилась теплая кровь от укуса собачьего клыка, а оба рукава парки были разодраны в конец. Словно во сне, в то время, как позади все еще происходил бой, он помог Маленькому перепрячь собак. Одну собаку, издыхающую, они отрезали от общей группы и в темноте нащупали то место, где надо было сшить сбрую.