Шрифт
Фон
Ср.: Не плачь! душа твоя, как море; Как море зеркало небес Таит она с землею в споре Страшилищ много и чудес. Страшны души твоей пучины, Но я искатель жемчугов Я опущусь в твои глубины И перл найду средь валунов. Иван Умов «Искатель жемчугов» // Умов И. Незримый гость: стихи. Southbury, Conn.: Alatas, 1949. С. 88.
Ср.: К заливу, там, где ложе Аретузы Морская расстилается трава, Где тонкие качаются медузы, Как фиолетовые кружева. На отмели, лучами раскаленной, Прилив смывает мой вчерашний след; Так этот воздух, влажный и соленый, В душе стирает память страшных лет. Евгений Раич «Бретань» (б. г.) // Раич Е. Современник. Париж: Рифма, 1965. С. 50.
В повести Лидии Чуковской «Спуск под воду» (19491957) вынесенная в заглавие операция метафора погружения автора в травматические истории времен сталинских репрессий. Прямолинейное сравнение работы индивидуальной памяти с трудом водолаза упреждается в тексте неловким вопросом одного их героев: «А про что там: про работу водолазов?»; вместе с тем очевидно, что механизм терапевтического записывания болезненных эпизодов прошлого, с тем чтобы донести правду братьям-потомкам, уподобляется подводному «спуску» («Нет, моей памяти никто не позволит превратиться в книгу. И гложущему меня вопросу. Зачем же я совершаю свой спуск? Я хочу найти братьев не теперь, так в будущем. Все живое ищет братства, и я ищу его. Пишу книгу, чтобы найти братьев хотя бы там, в неизвестной дали. С утра, когда все еще спали, я легко спустилась под воду и работала долго. Уже труднее было не писать, чем писать»). В рецензии на западную публикацию автор-эмигрант из Огайо определил название повести как «воображаемый разговор с читателем», невольный брат-единомышленник, в последнем предложении протащивший непрошеный каламбур, когда выразил Чуковской чувство своего «глубокого признания» (Крыжицкий С. Л. Чуковская. «Спуск под воду». Изд-во имени Чехова. Нью-Йорк, 1972 // Новый журнал. С. 293295). Ср.: Если закроешь глаза, То начнет темнота шевелиться: Точно корнями лоза Прорастает, и гроздьями лица Тускло-зеленая мгла, Как подводные, мертвые глуби Если бы только смогла Увидать, что мгла эта губит Бедная наша душа Со своими глазами слепыми! Жди, затаись, не дыша: Зашевелится мгла и обымет. Вот и увидишь тогда Разрешатся незримые узы, Станет прозрачной вода, И засветят в ней очи Медузы. «Медуза» // Нарциссов Б. Подъем. Четвертая книга стихов. Belgium: A. Rosseels Printing, 1969. С. 38.
Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: в 4 т. Л.: Художественная литература, 19851987. Т. 2. С. 383.
Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: в 4 т. Л.: Художественная литература, 19851987. Т. 2. С. 384.
. «За углом в пустынном мюзик-холле» // Поплавский Б. Сочинения. СПб.: Летний сад, 1999. С. 318.
Бунин И. А. Собр. соч.: в 8 т. М.: Московский рабочий, 2000. С. 8, 86. Подробнее о литературных реверберациях этого исторического эпизода см.: Жолковский А. К. Сбросить или бросить? // Новое литературное обозрение, 2009. 96 (2). С. 195201.
«Танец в мешке» (1922). Парнах В. Жирафовидный истукан: 50 стихотворений, переводы, очерки, статьи, заметки / Сост. Е. Р. Арензон. М.: Пятая страна; Гилея, 2000. С. 7879.
На этом переклички между советскими и эмигрантскими поэтами заканчиваются (к тому же Поплавский водолаза не тематизирует, а сам этот образ в его стихах играет маргинальную роль): смеху «слепого водолаза» Поплавского противостоят хладнокровие и дисциплина социалистического коллеги. Индивидуальный подвиг водолаза во многом зависит от слаженной работы коллектива. Профессиональный риск оправдан не столько ценным переживанием потустороннего, сколько проявлением духа товарищеского героизма, который культивировался советским масскультом в 1930-е годы.
Водолазы
Был спуск на грунт. Был шлем начищен мелом.
Трепало штормом водолазный бот.
Он знал, что первое условье смелость,
Второе сердца равномерный ход.
Зачем разглядывать чуть видный берег,
Как будто нет серьезнее забот?
И, папиросу выплюнув за борт
И засвистев: «Цветок душистых прерий» ,
Он взял скафандр. Заерзал шланг. К ногам
Прижалась медь галош.
И сквозь взбесившегося шторма гам
И по обычаю, что стал системой,
Ладонь инструктора коснулась шлема:
Хорош.
Чуть накренясь, у рифа спит корабль,
И кажется, он так лежит века.
Живут семействами в каютах крабы,
И кружатся зубатка и треска.
На грунте мгла. И на глазок раскосый
Свинцовой лампы подбегает еж.
Рука подводника привыкла к тросам,
Струной гиганта под килем, у носа,
Трос должен лечь, как требует чертеж.
Не разгадаешь по волне бессонной
Прошли минуты или ночь прошла.
Усталость в тело входит ломким звоном,
Но он кричит наверх по телефону:
Эй, веселей, трави сигнал и шланг!
Змееподобный по своим приметам,
Полз шланг за ним по вздыбленной воде,
И вдруг отстал.
И грунт, и сталь
Все завертелось. Шланг зажало где-то,
У реллингов, у мачты, мало ль где?
Полундра! В шлем войти не может воздух.
Запаса на минуты полторы
Перед глазами заплясали звезды
И шарики, и вспыхнули костры.
Он крикнул: воздух! голос выпал хрипом.
К ушам прильнул протяжный, стройный звук,
Как будто заблудившаяся скрипка
Запела вдруг
Ошибка!
Неправда! Таких нет правил!..
Не будет он списан в расход!
Тревога на боте. И вправо
И влево швыряет бот.
Чья очередь? Кто порукой?
Кто сам не свалится с ног?
Сказал матросам инструктор:
Спустите меня на дно.
Молчат. Словно грузы мысли:
«Повторный спуск запрещен».
Слегка усмехнулся он:
Вы что как бабы раскисли?
Включить второй телефон!
Волна от злости белеет.
На прибыль пошла волна.
Хрипит телефон: Смелее
Травите шланг и сигнал!
Недвижны мачты и немы.
Над спутанным шлангом нож.
И шлем наклонился к шлему:
Наверх даешь!
Два шлема, два друга, два брата
Отходят от хмурого дна.
Успеть бы только, ребята!
Гоните наверх канат!
Стоп!..
Два шлема сброшены. Гудят матросы:
Ну что?.. Ну как?.. Смотря спокойно в ночь,
Один сказал: Я все проверил тросы.
Другой: Я рад, что мог тебе помочь.
Шрифт
Фон