Песенка Джима «Цветок душистых прерий» из оперетты «Роз-Мари» (1924): Либр. О. Харбаха и О. Хаммерстайна. Музыка Г. Стотгарда и Р. Фримль. Муз. ред. Поль Эрлиха. Пер. Б. Тимофеева. Краснодар: , 1928. О том, что фраза превратилась в клише и ушла в народ, свидетельствует тот факт, что ее в 1939 г. переиначили («Цветок душистых прерий, Лаврентий Палыч Берия»), правда, инициативе ансамбля песни и пляски НКВД не суждено было развиться. См. об этом: Рейфилд Д. Сталин и его подручные. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 528, примеч. 20.
Попова Л. Водолазы. Стихи // Звезда. 1933. 3. С. 8586.
Безусловная готовность пожертвовать жизнью во имя товарища, как и принято в рамках неписаного этикета большинства «мужских профессий», в данном тексте, возможно, окрашена еще и легким гомоэротическим мотивом братской любви («Два шлема, два друга, два брата»; «Ладонь инструктора коснулась шлема») . В момент смены состояний (переход из воды на сушу и обратно), по симптомам иногда похожий на начало кессонной болезни («К ушам прильнул протяжный, стройный звук, / Как будто заблудившаяся скрипка / Запела вдруг»), водолаз а вместе с ним поэт достигает экстатического эффекта, недоступного в повседневной жизни ни ему, ни простому смертному.
Ил. 16. Иллюстрация из серии «Этапы развития водолазной техники на пути завоевания глубин человеком»:
1 ныряльщик с камнем на поясе;
2 водолазный колокол;
3 водолазный колокол-шлем;
4 вентилируемое водолазное снаряжение;
5 жесткое водолазное снаряжение;
6 кислородное легководолазное снаряжение;
7 спортивное подводное снаряжение с воздушными баллонами (акваланг);
8 глубоководная камера (батисфера);
9 гелиокислородное водолазное снаряжение.
На страже морских глубин
В тоталитарной эстетике «братская любовь» поощрялась отсылками к культу олимпийской телесности в античном изводе (ср. в романе «Зависть» Ю. Олеши и особенно в фильме реж. А. Роома «Строгий юноша» по сценарию автора, 1936); та же парадигма проглядывает в фильмах «Летчики» (1935, реж. Ю. Райзман) и «Семеро смелых» (1936, реж. С. Герасимов).
Об обострении чувств только что вернувшегося на воздух после подводного спуска водолаза пишет Михаил Яснов (Последнюю льдину уносит в залив // День поэзии. Л., 1986. С. 352) с концовкой под Мандельштама: Песчаная отмель к воде подалась, и верфь обмывает обновки. На баржу ползет из реки водолаз, как чудище после зимовки. И мост, перед тем как его развести, чтоб вышел на сцену героем, по-зимнему ходит еще в травести, но учит заглавные роли. А ветер окатит водой горожан, а пушка ударит в двенадцать, и если найдется на свете изъян, так то что с весной не расстаться. И в каждой примете из тысяч примет идет без конца повторенье: там чайки и волны, там небо и свет сверканье, дыханье, движенье!
Его же: «Остров погибших кораблей» и «Последний человек из Атлантиды» (оба 1926).
В выдуманном ультрасовременном мире Булгарина субмарины используются для сбора подводных растений, служащих пищей человечеству, а на специальных подводных плантациях разводят рыбу и растения, при этом глубоководные фермы оборудованы специальными жилищами для океанских земледельцев. Подробнее о повести и жанре русской утопии см.: Nicholas P. Vaslef. Bulgarin and the Development of the Russian Utopian Genre // The Slavic and East European Journal XII. 1968. 1. Р. 3543.
Поле или лес как инверсированное дно востребованный литературный мотив; ср. в романе «Жизнь и судьба» В. Гроссмана: «Словно со дна, сквозь высокий, толстый слой лесного воздуха смотришь наверх, плещут листья, и кажется, что трескучая паутина, цепляющаяся за зеленую звездочку на пилотке, это водоросли, взвешенные между поверхностью и дном водоема» (ч. 1, гл. 35).
Ил. 17. Будни красноармейских водолазов
Готовясь обживать просторы под водой, человек новой формовки пока что окружал океанской символикой свое жизненное пространство на земле. Есть неслучайная ирония в том, что музей, экспонирующий наследие автора пьесы «На дне», был устроен в Москве по проекту Шехтеля в помещении здания, выполненного как имитация подводного царства с медузами-лампами на потолке, «плывущими» стенами и изгибающимися, словно водоросли, лестницами. Из жертвы стихии социалистический человек окончательно превращается в триумфального вестника цивилизации, того, кто сам насилует податливую материю, ввинчивая в нее свое существо:
Море телом просверлив,
Человек нырял на дно.
Словно идол, шел прилив,
Заслоняя дна пятно.
Водолаз удаляется в мир, доступ куда открыт лишь избранным; он добровольный отшельник, ведь «с момента, когда привинтят круглое стекло иллюминатора, для водолаза прерывается непосредственная связь с внешним миром: он как бы вступает в свое подводное одиночество. Так же как летчик, поднявшийся в стратосферу, водолаз испытывает полный отрыв от внешнего мира» . Небо и суша связаны по принципу взаимоотражения (вспомним футуристов с их «небокопами»), как видно по описанию горнего мира летчика Куприным: «В шлеме, в очках, с шеей, обмотанной шарфом, он через стекло представляет из себя диковинное зрелище, подобное невиданной рыбе или водолазу, посаженному в аквариум» . И все же при равном обаянии и избранности статусов героев-подводников и летчиков существенное различие состоит в принципиально несравнимой степени перформативности выполняемых ими актов если авиация изначально позиционировалась как массовый, зрелищный вид спорта, то работа подводника никогда не претендовала, да и не могла бы стать родом показательного выступления.