Ну, и сбывалось, сбывалось. Текли долгие нетревожные годы на глубинном снабсбытовском поприще. Как полагается: даль синеет, ползут по тракту сельские грузовики с прогнутыми от частых кулачных стучаний крышами кабин, двор пахнет коровой и сливочной благодатью, и горит над сельмагом фонарь, убеждая, что и в этой далекой местности наряду с электричеством предположительны воры.
Так обратим внимание: Заиртышье. В Заиртышье село Кабаны, Хорский район. Интенсивное животноводство. Предгорья. Самогоноварение. Совхоз. Рабкооп и во главе Алфред Конф.
Нет, не стремился расти, идти в гору по службе земной житель Алфред. Ни за что не пошел бы он на выдвижение в город. Ибо здесь и была укромность глубинки со всеми приметами: и мотоциклисты ездят без номерных знаков, и молокане с субботниками живут в раздольном сектантстве.
Магнитным мужиком звали Алфреда-рабкоопа селяне. Ибо металлы, а равно и диэлектрики сразу липли к его точным рукам. Товаропроводящие чудеса идеально делал Алфред, так что вместо мотоцикла в рабкооп мог поступить просто оплаченный уже где-то счет.
И жаловались молокане, субботники, сами очень пристрастные к мотоциклетной гоньбе. Но изустно жаловались, как всегда, в виде слуха. Так что слух, на манер излетной пули, не ранил сознания районных властей. Опять же: власти приедут на чем? Милиция бедная, нету машины.
Так жил Алфред и отправлял службу. Неопалимый, непотопляемый. И сказал своему кассиру:
А возьми в Хорской сберкассе лотерейных билетов, распространи магазинам. Тюкписковой, Местрековой, Букетовой дай. Пусть продают.
Частично продали, частично осталось. 217 билетов. А тут не Москва глубинка. И зачем соблюдать финансово-отчетные строгости? Зачем журнально-ордерный учет, конто-корренто, бухгалтерия итальянская двойная и пр.? Зачем машину гонять, собирать непроданные билеты и сдавать спешно в банк за день до тиража? Не надо. А собрать их и положить в сейф. Выйдет тираж сверить. Выигрышами и погасится недостача, а может, далеко превзойдется. Для Москвы, Красноярска незаконное дело. А тут край предгорный, проворачивали уже и сходило.
И, конечно, дождались таблицы. Разложили билетный пасьянс, и кассир Урченко закричала в испуге:
Здесь «Москвич-408»!
Тысячу! ударившись в пот, погасил крик Алфред. Билет сам собой прыгнул в его магнитную руку. Тысячу тебе, легковушку мне.
Кукиш! подвергнув себя алкоголю, худой, в свисающих штанах, закричал отец кассирши Василий Урченко. Ты мне режь половину, тогда я скажу: справедливость существует не в одной только сказке, но также на факте!
Так? сказал Алфред-рабкооп. Ты так? Вот же тогда: не дам ничего.
Так? напрягся Василий. Тогда бумагу на тебя составим, вытягнем свою долю.
И случилось событие. Традиция изустного возмущения, такая крепкая по сей день на селе, привычка решать все миром, сходом на лавочке, а не буквой закона, была нарушена. В инстанции законвертованная, при марке и штемпеле отправилась жалоба. Человек восстал. Положил начало. Хоть из разбойных
«принципов», хоть неизвестно, на что надеялся, но положил!
Неопалимый не испугался. «Далеко, думал он. Не приедут».
Однако приехали, много народу в чинах. Растолковали: закон один для хуторов и столиц. Отдельных сельских законов нету. Билет неправомочный, надлежит сдать.
Не дам, истово сказал Алфред. Да как же: вот он и вдруг отдать? Да на что ж тогда жить так далеко?
Надо отдать, повторили ему. Госсобственность вы присвоили. За это, знаете, что бывает?
Не дам, стиснул подсердечный карман Алфред, бледный, с тяжелым стоицизмом в зрачках. Произвол надо мною наводите!
И ночью, сидя во дворе, где болтался на толстой цепи рыжий якорь большей собаки, овеваемый сливочной благодатью хлевов, думал, обнажив под луной билет 06725: нету жизни. Кончается жизнь-то! Ить правильно рассуждал: отсюда сколько километров до Хора? Тьма километров. До Абакана пропасть. Про Красноярск, про Москву и не мысли так далеко, будто вовсе их нету. А вот явились! «Госсобственность»! «Присвоение»! Житье теперь где намыслишь? Гляди, и на мотоциклы завтра вывесят номера. Сутяги, крючки. Какую гробят глубинку!
САРАНЧУКИ
В разгар торжества Нового года, когда к потолку летят пробки и за столом забыто все: обиды, скупой на ласку начальник, житейские тяготы, один человек все же витает мыслью не здесь. Не ушел с головой в торжество. И когда стреляет шампанское, он следит траекторию пробки, а потом подбирает ее и бережно прячет в карман.
Для Толи есть, для Нади есть, Шепчет он, перещупывая пробки в кармане. Для Михалыча есть, себе есть.
Этот человек турист. В январе он помышляет о лете, когда на воду спустят байдарки. Тогда он широким жестом достанет пробки, пробки разрежут кольцами и наденут на пальцы предохранить руки от гребных потертостей и мозолей.
Но за столом сидит еще человек, собирающий пробки. Не так, правда, много четыре штуки. Он тоже мысленно витает в июле, суммирует ошибки прошедшего лета. Да, не взяли всепогодные спички «Медведь». Непростительная ошибка. Это могут себе позволить туристы, они ходят толпой, легко свалить просчет на другого. А тут приходится пенять на себя. Ибо человек, подобравший четыре пробки, строит свой досуг на отшибе от коллектива. Он ходит индивидуальной тропой. С ним только Илларион. Илларион хорошо носит тяжести, вдобавок Иллариона удалось убедить, что он круглый дурак, и поэтому Илларион не болтлив. Напарник Илларион высок и вынослив, с него удобно влезать в окна цокольных этажей.