И долго еще тер волынку про песика друг животных и внимательный сын Иван Яровенко.
Оставим собачку. Что было с подростками?
Связать! распорядился начмил.
И Иван
Яровенко со вкусом, с высокой степенью надежности связал веревкой Горелова. Связал, запихал в машину, следом втолкнул Палатова.
Фамилия? уже в милиции приступил к дознанию Кацавей.
Горелов назвал чужую фамилию.
Нету таких в Овсюгах, задумчиво сказал Кацавей, и в руках у него очутилась резиновая палка.
Через два месяца, неуклюже завираясь, Кацавей говорил, что ударил два раза.
Сейчас, через год, он говорит о пяти разах.
Итак, пять (или десять, или сколько их там было) ударов. Затем Кацавей позвал:
Велигурин!
Из дежурной явился рядовой милиционер Велигурин.
В камеру! показал на Горелова Кацавей.
Сейчас, спокойный, даже бросивший курить насовсем, он говорит:
Пять раз я бил, больше не бил. А что врач пишет, это, я думаю, после меня Велигурин работал.
Не будем пересказывать, что пишет районный доктор Таранов, осмотревший подростка. В заключении идет речь о сетке пересекающихся рубцов.
К полуночи Горелова и Палатова вывели в милицейский двор и остригли наголо чудовищной милицейской машинкой, визжащей и кусающей, как зашибленная дворняжка. Затем приказали: катись по домам, утром явиться с родителями. Опоздаете обеспечим явку с овчаркой.
Утром явился один Палатов: к Горелову поехала «Скорая помощь». И пока врач на одном конце села выписывал рецепты, в центре села выписывали квитанции: по десять рублей с каждого за мелкое хулиганство.
А теперь проследим путь матери Толи Горелова.
Она пошла с жалобой в Овсюгинский райком.
Райком не помог.
Жалоба в женсовет.
Общественность сочувственно покряхтела и все.
Жалоба в райисполком.
Нет ответа.
Она пошла к соседу-фотографу: сними без рубашки моего сына, я пошлю снимки в область. Мужчина-фотограф сказал на это:
Я ландшафты снимаю. Нету у меня оптики людей снимать.
Она пошла к другому мужчине, шоферу. Он слышал, как били ее сына, он содержался в тот день в КПЗ под стражей.
Ай, Лена, ослобони! заюлил и задергался мужчина-шофер. Моя специальность дорожная, другой нету. На милицию мне как можно задраться?
Она написала в обком.
Обком не ответил.
Сейчас, год спустя, мы стоим во дворе ее усадьбы, и она говорит:
Местность наша степная, каждому человеку правда видна. Каждый видит, а помочь не идет. Один оказался хороший человек главный врач. Дал справку точную, какие побои были, слов своих назад не берет, говорит по факту. Сына вылечил. А сверх того какая в нем сила, во враче? Он не властный.
И Елена Горелова написала в Москву.
Москва, отметим, сработала. Сразу связалась с периферией. Периферия никуда уж не денешься сразу затребовала справку о побоях, свидетелей. Периферия постановила: подполковника Кацавея, рядового Велигурина из органов охраны общественного порядка уволить. Штраф, наложенный на подростков Горелова и Палатова, отменить как необоснованный. Но, учитывая вкрапления отдельных заслуг в большой стаж Кацавея, уголовного дела не заводить.
И в степи, где всякому правда видна, люди ахнули: это вот и все наказание? Только-то!
И никто из жителей не остался доволен таким наказанием. В селе Овсюги по сей день ахает женсовет, фотограф-ландшафтник, мужчина-шофер, вся общественность, интеллигенция.
Но ахают аккуратно, через плетень, да и то больше так, к слову:
Растелилась коров ка-то ваша?
Куда как, телушку принесла.
Уж каб не сглазить, не сглазить. Вот наша худоба так бычками все сыплет, одно наказание. Кацавею такое хотя б.
Ему и такого не будет.
Местной силой его не укусишь.
Уж где укусить!
И, не осознавшая себя как силу, общественность, вздыхая, расходится.
КУПИНА НЕОПАЛИМАЯ
Есть люди большой, дерзновенной мечты. Проживая в далеком селе Томпуды и освоив до тонкостей кражу комбикормов, такой человек окрыляется.
«Ловок я! горделиво думает он, не пойманный даже по пятому разу. Сам черт мне не брат!»
И тут же гордыня начинает распирать человека. Ничтожным представляется ему родное село Томпуды и возможности обогащения тут.
«Двигать надо, думает человек. Чесать. В райцентре иметь проживание. А может, при моей сноровке, в облцентре. Масштаб!»
Тут человек пакует имущество и карабкается в крупные населенные пункты. Крылья мечты застилают ему глазницы рассудка. Это мотылек, летящий в огонь.
Но есть трезвые граждане, реалисты, не фантазеры. Трезвый гражданин, оценив нынешнюю перспективу крупного города и населенность его детективами в штатском, пакует скарб и едет в глубинку.
Что город? говорит он. Контроль на контроле. Горизонтов нет. Не то что полететь вспорхнуть ужасаешься. Кто куда, а я в глубинку! Закон, мера пресечения они вроде всюду одни, а вот не одни! В городе тебе строго отмеряют, аптекарским весом, а в глубинке и безмена на меня не найдешь.
Опять же расчет правосудию труднее добраться в глубинку. Тоже люди там мягкие, все больше изустники. На бумаге не жалуются, слух только пускают. А известно: не любой слух одолеет дикий километраж до облцентра. Пока дойдет, по существу, уже и не жалоба будет, а очень покорная просьба. И будешь ты в таких условиях сыт, незыблем и тороват. Вечность растворится тебе, и ты уже как бы над грозами и бедой, не человек купина неопалимая!