И человек, подобравший четыре пробки, тыкая вилкой мимо запеченного целиком боровка, напряженно мыслит: водные лыжи! Где достать водные лыжи? Нынче стоят на вооружении у армейских разведчиков, да ведь как к ним примажешься? А на водных бы лыжах Да еще рюкзак с тридцатью отделениями, Илларион бы поднял. Разве что сшить на заказ
О, рюкзак! К рюкзаку и турист предъявляет особые требования. Вся разница в том, что турист уйдет из дома, согнувшись под грузом, а вернется пустой, налегке. Тогда как ходок-одиночка уйдет в маршрут налегке, но придет с тяжкой ношей.
Конечно, из окон вагона вы замечали: рядом с мощным ж.-д. путепроводом всегда мелькает тропинка.
Так вот, рядом, с туристским движением теперь тоже пробита тропа. Люди с тропы и туристского шляха похожи обличьем. Только одни не поют, ходят тихо, другие поют. Одни сумрачно сдержанны, других распирает веселье. Одни провидят все худшее: укомплектованы лейкопластырем, свинцовой примочкой, квасцами для удержания крови из носа, другие уповают на лучшее и берут с собой лишь анальгин-пятерчатку.
Кто ж они, люди с обочины туристского шляха?
А вот, товарищи: модерн нас заел. Наш быт заключен в полированные плоскости, машинность, геометризм. Это непереносимая концентрация быта. Она требует разжижения. И выигрышами по худ-лотерее линогравюр художника Брусиловского положение не спасти. Здесь просится в быт какой-нибудь зрительно теплый предмет. Деформированный, с печатью веков. С кусочком курганной прозелени, плесенцой прошедших эпох.
И сначала кто-то за полтину сторговал у лудильщика неизвестный сосуд. Может, пифос, может, псиктер, может, кумган. От жены была спрятана паста «Чистоль», и сосуд занял в горнице место.
Затем пришли двое знакомых. Один сразу встал на колени и просил продать пифос-псиктер. Он выдвинул цену: восемь рублей. Встретив отказ, он бросился в кресло. Через полчаса он сказал, вконец распаленный: сорок рублей, пояс плетеной кожи, очки со щадящими светофильтрами и через неделю рождающийся щенок скотч-терьер.
Всеми частями
тела хозяин изобразил отказ. Гость ушел, проклиная судьбу и решив добавить за скотчем двадцать пачек курева «Кент», гори все огнем!
А хозяина посетил другой визитер. Возможно, он еще не купил комплект стильной мебели, поэтому вел себя странно.
Спятил? прямо спросил хозяина визитер. Зачем это выставил? Пакость какая!
Это кумган, гордо сказал хозяин. Кумган из кургана.
Это автоба, сказал визитер. Автоба из уборной. Сосуд для гигиенических нужд у народов Востока. Поставил бы ты на сервант большую спринцовку? Вот то-то! Если уж хочешь, так в Азербайджане, в Лагиче
Тут раздается телефонный звонок.
Да? говорит хозяин. Что, «Кент»? Может быть. Черт с тобой, от тебя не отвяжешься! Так что же в Лагиче? уточняет хозяин, закрепив трубку на месте.
Меди всякой невпроворот. Не то что это паскудство.
И все.
Люсик, проводив гостя, проветрив помещение от его папирос, молвит хозяин. Ты едешь в отпуск одна.
Но жалобно говорит Люсик, возлагавшая столько надежд.
Так надо. Люсик. Лагич это горы, а твое поперечное плоскостопие?
Словом, он едет в Лагич один. Он возвращается через месяц, лягнутый мулом, в стоптанной обуви, но неимоверно довольный. Теперь на серванте стоят бронзовые мисочки-чиликальт, покрытые арабскими письменами, жаровня фигурной кованой меди, мердж-меиль (блюдо брачного торжества), кясы медные чаши с гравированными лозунгами из корана.
Знакомые валят валом. Ценой неимоверных унижений и трат чиликальт, мерджмеиль и кясы меняют владельца. Люсик ходит в обменянной на металл синтетической шубе, а хозяин в недоступной мечтаниям ермолке из нерпы. И поэтому Люсик уже не бузит, слыша очередным летом:
Тпру-пу-пум ему на Запад, ей в другую сторону
Люсик, наоборот, поощряет.
И он едет, но уж не так, как в былом. Уже с ним Илларион, человек-стремянка, в кармане артиллерийская карта-трехверстка, водные лыжи армейского пластуна (с трудом, но достал), набор клещей и отверток, быстрорезная пилка для съема решетчатых окон и канистрочка крепкого, крепче всякой головы, напитка для нестойких периферийных лиц. Он едет, человек, действующий под личиной туриста, и он уже отчасти опасен. Он типа развившейся саранчи.
Их немного, людей, обирающих исторические закрома страны, но они гак активны, что создают видимость большого отряда. Они на равнинах, в лесах, на горах. Они мчатся дограбить село Лагич и попутно установить связи с куба-хачмасским старьевщиком дядей Борей, и дядя Боря, сидя на завалинке из органных труб, всучивает залетным гражданам орган с автомобильным акселератором вместо педали свой главный товар. Но они просят медь, как можно больше меди и бранзулеток с печатью эпох, они просят адреса аксакалов, Бабаев и других ровесников века.
Они специализируются, и кто-то тащит кораны, кто-то бараньи лопатки с изречениями святых, надмогильные камни-кайраки, орден Святого Гроба Пурпурнаго. Они вымогают книги, картины, утварь, оружие, знамена Кексгопьмского полка, хоругви, бунчуки и скрижали. Старую мебель, одежду, мониста, серьги и ордена.
В мавзолее Чор-бакыр под Бухарой они высаживают и уносят резные воротца кельи пророка. В Самарканде с дворцовой стены крадут кипарисовый щит Улугбека со словами о необходимости равноправия женщин.