В коме я пролежал всего лишь три дня, но только спустя ещё пять дней окреп достаточно, чтобы совершить переход из реанимации в общее крыло. Это путешествие длиною в пятьдесят метров потребовало от меня поддержки медсестры и отдыха на скамейке на половине пути.
А затем началась самая унылая часть моего пребывания в больнице. Если прежде я не мог двигаться и потому не тяготился своим заточением, то теперь выл от необходимости оставаться в четырёх стенах. Прежде периодические провалы в забытье коротали часы скуки, но теперь мне совершенно нечем было себя занять. Я не мог ни читать, ни пользоваться телефоном строчки и символы расплывались перед глазами, и даже от минутного зрительного напряжения начинала жутко болеть голова. Решётки на окнах добавляли моей палате сходства с тюремной камерой, а дверная решётка в конце коридора у входа исключала любую возможность бежать, если вдруг у меня бы такая идея возникла. Свидания с пациентами инфекционной больницы также разрешались только у дверной решётки. Однако мои родители, будучи людьми из медицинской сферы, это ограничение сумели обойти, да и под конец моего нахождения в больнице вывезли меня из заточения на выходные, хоть это и было строжайше запрещено. Повезло мне и с расположением палаты, потому что находилась она на первом этаже. Каждый день ко мне приходил друг, для чего проезжал через весь Дремополь, я садился на подоконник, и мы по многу часов проводили в задушевных разговорах у окна.
Но в часы долгого одиночества я вновь поднимался по высоким ступеням на крышу книжного замка, ибо ни на мгновение не усомнился в его существовании и не допускал мысли, что он привиделся мне в тяжёлом бреду. И тогда меня душили слёзы отчаяния, и я не мог поверить, что упустил своё счастье. Мне делают двенадцать уколов в сутки, а места уколов проходят специальным аппаратом, чтобы уменьшить воспаление и боль. Я прикован к капельнице, отчего принимаю пищу лёжа в постели, и даже идя в уборную, вынужден волочить капельницу за собой. И на всё это я обрёк себя добровольно, когда мог беззаботно танцевать на крыше мира с прекрасной Ингой под волшебными звёздами и яркой луной.
Но потом ко мне вновь приходили родители, и, видя безграничную любовь в их счастливых глазах, видя, как румянятся их прежде бледные лица, я понимал, что поступил правильно. А слушая своего друга и получая слова поддержки от тех, от кого я этого и не ожидал, я осознал, что далеко не так одинок, как мне это представлялось, и далеко не так всем безразличен.
Прошло много лет, но я по-прежнему вспоминаю о книжном замке. Я ищу его, оказавшись в памятном дворе, и поднимаю глаза на окна своей старой квартиры. Я вспоминаю о нём всякий раз, когда прихожу в книжный магазин. Я знаю, вход в книжный замок должен быть где-то здесь, между отделами фэнтези и фантастики. Но также я знаю, мне его больше не найти. Одной дорогой не пройти дважды, а моя дорога уже ведёт меня в какой-то другой, но не менее чудесный мир.