Не учи учёного, салага
Салаги это у моряков. Но, если тебе так легче, пусть будет салага.
Максим запрыгнул в самолёт.
Тимаков положил голову ему на колени, ухватился правой рукой за спинку кресла.
Готов громко спросил Максим. Держись.
Заговорил немецкий пулемёт с бронетранспортёра.
Врёшь, не достанешь.
Максим открыл дроссельную заслонку и дал газ.
Двигатель взревел.
Погнали!
Разгон был долгим. Луг это не взлётная полоса, пусть и грунтовая. Луг это трава, кочки и неровности.
Хорошо, что сентябрь, подумал Максим. Где-нибудь в мае, когда трава буйно в рост идёт, и вовсе бы дохлый номер. А тут за лето, пока война в эти края не добралась, коровы и лошади траву подъели на выпасе. А может, и косили траву, кто знает. Теперь, главное, чтобы яма серьёзная не попалась
Не попалась. Самолёт трясся, раскачивался, но набирал скорость. Шасси держалось. Наконец, истребитель подпрыгнул, последний раз ударился колёсами о землю, оторвался от неё и пополз вверх.
Так, с неубранными шасси, на высоте в сотню метров,
и почапали домой.
Самолёт стал тяжелее, расход топлива увеличился. Максим с тревогой поглядывал на бензиномер и молился, чтобы не вернулись «мессеры». Или новые не нарисовались.
Однако снова повезло небо оставалось чистым. Ни наших, ни немцев.
Чтобы лучше ориентироваться Максим поднялся выше ещё на пару сотен метров. Теперь слева хорошо был виден Днепр лучший ориентир, какой только можно придумать. Лети себе вдоль него, пока до Переяслава не доберёшься, а там уже и аэродром рядом. Эх, ещё бы горючки на пару капель больше Максим посмотрел на капитана Тимакова.
Лётчик спал.
В неудобной позе, втиснутый боком в тесную кабину «ишачка», с раненными ногами, протянутыми за бронеспинку и головой на коленях товарища спал! Глаза закрыты, дышит ровно. Может, даже видит сны. Железные нервы у человека, не отнять. И организм правильно реагирует. Ранен, крови много потерял? Спи, восстанавливайся. В любых условиях. Ничего, Серёга. Сейчас домой доберёмся, окажем тебе квалифицированную медицинскую помощь, всё хорошо будет.
Они долетели. На последних каплях горючего, но долетели. В буквальном смысле на последних мотор заглох, как только самолёт коснулся шасси посадочной полосы. Пробежал сотню с лишним метров (тормоза, слава ангелам, работали), остановился.
От штаба к машине уже мчалась знакомая полуторка.
Тормознула у самолёта. Из кузова выскочили командир полка и несколько лётчиков.
Сюда! махнул рукой Максим. Помогите товарища капитана вытащить!
Вечером, за ужином, разлили по стаканам наркомовские сто грамм. Для начала.
Поднялся командир полка.
Выпьем, товарищи, сказал. За нашу победу. За ту, которую мы, несмотря ни на что одержали сегодня, и за ту, общую, которая ещё впереди. Верю и знаю, что она будет за нами.
Второй тост выпили за удачу и боевое братство.
Третий, не чокаясь, за тех, кого уже нет за столом. Погибших, пропавших без вести всех.
Четвёртый за жизнь.
Стало тепло и как-то одновременно грустно и весело.
А нет ли в полку гитары, часом? спросил Максим у соседа, лейтенанта Игоря Никанорова из третьей эскадрильи.
Умеешь?
Немного.
Сейчас принесу. Осталась от моего ведомого, сбили его третьего дня.
Через пять минут Никаноров вернулся с гитарой, протянул Максиму. Лётчики одобрительно зашумели.
Максим подстроил струны. Задумался. Что бы спеть? «Пора в путь дорогу» из «Небесного тихохода»?
КИР, когда «Небесный тихоход» сняли?
В сорок пятом.
А «Хроника пикирующего бомбардировщика»?
В шестьдесят седьмом.
Понял, спасибо. Слова песни «Туман, туман» есть у тебя, а то вдруг забуду?
А как же, имеются, пой.
Максим взял аккорд. Лётчики притихли.
Слушали зачарованно. Когда стих последний аккорд, раздались аплодисменты.
Здорово, похвалил командир полка. Воздушные рабочие войны. Точно про нас. Чья песня?
Моя.
Ого. Так ты поэт?
Да ну, что вы, какой я поэт, балуюсь иногда.
А ещё?
Максим подумал.
Хорошо. Ещё одну и хватит. Это тоже про лётчиков, только не про военных, про гражданских.
Давай, разрешил командир полка.