Высказанная в Зоаре идея о том, что человек должен быть восполнен его женской половиной, также, как позже заключил Юнг, отражена и в алхимии. Как мы видим, Юнг считал, что"моральная задача алхимии", - согласовать «женскую поднаготную мужской души, которая в случае игнорирования оказывается раздираема изнутри своими страстями, и вернуть гармонию благодаря духу разума».. Юнг находил глубочайший психологический смысл алхимических символов, таких, как Царь и Царица, Адам и Ева, брат и сестра; смысл, который очевидно присутствует в описании Зоара "разумной души мужчины" как его внутренней спутницы, позволяющей ему достичь "бесконечного величия".
Свадебный символизм также проявлен в каббале Исаака Лурии. Например, разрушение и воссоединение мужчины и женщины играют решающую роль в лурианской идее "Разрушения сосудов" и Тиккун, восстановлении мира. Хотя эти лурианские идеи и не повлияли на мысль Юнга, они ясно объяснимы с юнгианской точки зрения. "Сосуды", как описано главным учеником Лурии, Хаимом Виталем, расположены в матке Небесной Матери и составляют ее. В результате Ломки сосудов, Небесная Мать и Отец (то есть парцуфим Абба и Имма), которые до настоящего времени находились "лицом к лицу" в сексуальном единении, поворачиваются спиной к друг другу и становятся полностью разобщенными. "Хаос", вызванный Ломкой сосудов, является сексуальным и творческим отчуждением, которое может быть исправлено только посредством объединения противоположностей через воссоединение coniunctio полов. Точно так же, как отхождение вод предшествует рождению новой человеческой жизни, Ломка сосудов объявляет второе рождение нового устроения личности и мира, которое будет завершено человеком в процессеТиккун(восстановления). Описание Виталем этого процесса иллюстрирует юнгианское представление о том, что сексуальность сама по себе может быть символическим выражением духовных идей.
В этом контексте мы должны отметить, что Юнг предоставляет нам интересную и важную дискуссию об окончательном значении сексуального символизма в кабале (а если брать более широко, то и в алхимии). Рассуждая о сексуальном символизме Йесод в Зоаре, Юнг пишет:
Психологическая школа Фрейда обычно интерпретирует психическую деятельность человека в терминах сексуальности. Здесь (в Каббале) психологу-фрейдисту негде было бы развернуться, так как автор Зоара сам использует сексуальную терминологию. Школа Фрейда просто перечисляет все те вещи, которые могут напоминать фаллос, но никогда не говорит о том, что же этот фаллос символизирует. В таких случаях обычно говорят, что цензор плохо делает свою работу. Тот же Шолем сам указывает на то, что сексуальность Зоара, несмотря на свою незрелость, может быть понята как символ строения мира.
Юнг (и Шолем) поднимают вопрос полного осмысления сексуальных образов и символов. Исходит ли это из представления, что сексуальность всего лишь сосуд или аллегория для космических творческих процессов, или из предположения, что Зоар и поздняя каббала предполагает, что вселенная и человечество так или иначе сексуальны по своей сути?
ГЕНДЕРНАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ И ГЕНДЕРНЫЙ УКЛОН КАББАЛИСТИЧЕСКИХ СИМВОЛОВ
Недавно Эллиот Уолфсон исследовал применение эротического и гендерного символизма в каббале, и подробно прокомментировал несколько тем, которые имеют отношение к юнгианской мысли. Согласно Уолфсону, в то время как использование символа Эроса является естественным в мистике с целью описания восторженного союза человека и Бога, еврейский мистицизм уникален в прямом применении эротического и связанного с полом языка в характеристике божественного. Для каббалистов тайное по сути привязано к эротизму, и даже божественное описывается в эротических терминах. Как указывает Идель, в отличие от греков, гностиков и христианской религии, еврейская традиция иногда эротизирует действительность, и этот эротизм подчеркнут в каббале.
Уолфсон указывает, что в представлении некоторых каббалистов самосоздание Бога и сотворение мира происходят в аутосексуальной игре, и, следовательно, в каббале "основное стихийное бедствие изображается настолько точно, что бытие в человеческой сфере рассматривается как предельный грех, для которого разворачивание истории - постепенное исправление".
Принимая во внимание слова Юнга, что для алхимиков грех кровосмешения - божественная прерогатива, которая становится символом союза противоположностей, Уолфсон утверждает, что другой сексуальный порок, - онанизм, символизирует сложную диалектику между сотворением, грехом и искуплением.
Затем Уолфсон показывает, что теософическая каббала использует термин гендерного преобразования как основной символ божественного. И сотворение и искупление мира вовлекают динамику, когда женщина преобразуется в мужчину, а мужчина преобразуется в женщину. Уолфсон считает, что для каббалистов предвечная божественная сущность мужчина-анрогин, "исключительная мужская форма, которая включает и мужское и женское". Однако, в то время как Уолфсон утверждает что искупление "состоит из восстановления женщины мужчине..., а не в объединении двух независимых полов", это не всегда полностью подтверждается в текстах Зоара, например, здесь: