предмет для доказательства. После Котты слово берет Бальб. Выступая в роли выразителя учения стоиков, он считает, что существование богов, напротив, вполне доказуемо. Бальб строит свои доказательства, отталкиваясь от иерархии совершенств, красоты космоса и целесообразности творений природы. Именно Бальбу, апеллирующему не столько к разумной обоснованности, сколько к образности аналогий, доверяет Цицерон свой перевод Арата. Красота и гармоничность космоса выступают в аргументации или, точнее, в иллюстрации Бальба очевидным свидетельством разумного происхождения мира и, значит, существования богов. На противоречивость такого рода свидетельств Бальбы указывает Котта (в последней, третьей книге трактата). Котта говорит, что критики разума доводы Бальбы не выдерживают; теология стоиков так же неудовлетворительна, как и любая другая. То, что боги существуют, для него очевидно, но авторитетность религии заключается не в ее философском обосновании, а в ее исторической оправданности (III, 5); философскими доводами вера в существование богов только ослабляется (III, 9-10). Интересно вместе с тем, что и Котта, ссылаясь на авторитет в вопросах религии Сципиона, Сцеволы и Лелия, очевидность существования богов для себя так или иначе «доказательно» иллюстрирует: напрашивающийся вывод, сделанный позднее чистыми фидеистами о несовместимости веры и разума лишь подчеркивает аксиоматику такой иллюстративности в данном случае и Котты и Бальбы (с мнением которого Цицерон солидарен в большей степени).
Использование поэмы Арата в контексте спора, инсценируемого Цицероном, поучительно. В устах Бальба поэма Арата авторитетная иллюстрация наглядной красоты звездного неба, разумной упорядоченности мироздания и, соответственно, очевидности божественного присутствия в мире. Арат классик, причем немаловажно, что классичность его нейтральна, лишена индивидуальной, «авторской» аксиологии описанная Аратом красота звездного неба продиктована, по мысли Бальба-Цицерона, самой небесной гармонией (II, 115), а не литературными способностями и художественным произволом автора. Изображаемое Аратом говорит само за себя, оно доказательно, так как наглядно.
В схожем контексте стихи Арата использует Цицерон и в другом трактате, посвященном борьбе с суевериями, «О дивинации» (1, 13-15). Сочинение Цицерона противоречиво: отрицательно относясь к суевериям и отвергая дивинацию, но оправдывая религию как социальный и политический институт, Цицерон балансирует, чтобы не сделать шаг назад, ведь и дивинация, исторически оправданная и авторитетно подкрепленная, тоже не исключает «общей пользы» для государства. Если боги небезучастны к миру людей и заботятся о них, то они дают людям знаки и способность предвидеть на их основе будущее. Замечательно, что отстаивающий эту идею брат Цицерона Квинт, с которым на протяжении двух книг трактата спорит сам Цицерон, иллюстрирует свои аргументы стихами того же Арата на этот раз из второй, метеорологической части «Явлений».
В римской литературе последнего века республики Арат занимает место, в той или иной степени указанное Цицероном. Через полвека Овидий риторически спросит в «Любовных элегиях» (I, 15-16): «На небе ли солнце с луной?», и сам ответит: «Значит, не умер Арат». Арат здесь почти символ, образ, указывающий не просто на традицию авторитетно освященной астрономии, но и, так сказать, на ее внелитературно зримый эквивалент само звездное небо. Имя Арата необходимое условие требований литературной и философской традиции обращения к астрономии. О традиции этой мы знали бы больше, если бы до нас дошел перевод Арата, выполненный Барроном Атацинским, младшим современником Цицерона (род. в 82 г. до н. э.). К сожалению, все, что у нас есть, это несколько строчек из его «Эфемерид», которые мало что говорят о работе Варрона над текстом Арата. В большей степени картину проясняют косвенные свидетельства, касающиеся творчества Варрона в целом и его литературного окружения. Варрон, не принимавший активного участия в литературной жизни и занимавший некую промежуточную позицию между старыми и новыми поэтами (poetes veteres, poetes novi), более всего прославился прямыми переводами греческих поэтов. Он перевел «Аргонавтику» Аполлония Родосского, «Землеописания» Александра Эфесского и стихи Арата. Сохранившиеся отрывки его перевода из Арата это перевод стихов из второй, метеорологической части поэмы (схолиаст к Вергилию указывает на эти стихи как на образец для «Георгии», I, 378); переводил ли он первую часть поэмы, утвердительно сказать нельзя. Около 47 г. до н. э. Варрон примкнул к неотерикам. Быть может, интерес Варрона к Арату был
вызван общим для неотериков интересом к александрийской поэзии. Так, в любовных элегиях он воспевал свою возлюбленную (под условным именем Левкадии) вполне в духе римских приверженцев александрийской поэзии единомышленников Катулла, часть из которых (Лициний Кальв, Квинт Корнифаций) также отдала дань ученой поэзии. Как бы то ни было, выбор, сделанный Варроном из поэтического наследия греков, выглядит достаточно единым это попытка всеобъемлющего географического и метеорологического компендиума, своего рода тоже подход к теме de rerum natura, но не на космологическом, а на более земном и практически насущном уровне (недаром Веллей Патеркул упоминает Варрона вместе с Лукрецием). При такой установке, не важно осознанной или нет, обращение к Арату было, вероятно, контекстуально неминуемым.