Интересно обращение к Арату еще одного современника Цицерона и Варрона Гая Гельвия Цинны (умер в 44 г. до н. э.), героя катулловских стихов (10: 95), написавшего знаменитую «Смирну» ученейшую поэму на тему кровосмесительной любви кипрской царевны Смирны, матери Адониса. Сохранившиеся отрывки из сочинений Цинны весьма определенно говорят о глубокой усвоенности им поэтической традиции александринизма, что в первую очередь проявилось у Цинны в интересе к малоизвестной тематике и в герметичности его языка.
Некоторое идеологическое свободомыслие, не покушавшееся на императорский культ, было первоначально в какой-то мере даже санкционировано властью. Императорский культ насаждался как культ всех слоев римского общества, римлян и провинциалов, поэтому учения, несовместимые ранее с традиционными идеологическими установками Рима, и в том числе учения, сложившиеся при эллинизме, «принимались теперь более непосредственно, чем раньше, когда они корректировались со шкалой ценностей римской civitas». Идеологическая цензура правительства заключалась в приспособлении этих разнородных учений в интересах нового, еще только формирующегося императорского культа, должного объединить вокруг себя все население государства. Новый перевод Арата в какой-то мере отразил все эти тенденции.
Юлий Цезарь Германик (15 г. до н. э.-19 г. н. э.), сын Друза Старшего и Антонии Младшей, племянник
Тиберия и его предполагаемый наследник, переводит Арата, скорее всего, в юности (ст. 4). Свой перевод Германик посвящает Тиберию, с самого начала ставя его имя рядом с именем Юпитера. То, что Зевс, по Арату, даровал людям, в интерпретации Германика существует благодаря Тиберию, в его правление «мир возратил мореходу море, хлебопашцу землю, оружию покой» (ст. 10). Величественный пролог Арата Германик исключает, заменяя его восславлением текстуально богоравного Зевсу Тиберия. Император, выступающий у Германика в роли Юпитера, согласуется с общей социально-политической и религиозноэстетической установкой на обожествление правящих властителей. В Африке сохранилась надпись, посвященная Тиберию при его жизни как богу. С Солнцем сравнивал Тиберия Манилий (Астрономика. IV, 76). Даже когда Тиберий отказался от того, чтобы ему воздавали божественные почести, общественное мнение было против, так как презрение к славе, по свидетельству Тацита, считалось презрением к добродетели, а принцепсы должны готовить память о себе (Тацит. Анналы. IV. 38). В поэзии уже Овидий приобщил Цезаря и Октавиана к эфирным обителям и звездам (Метаморфозы. XV. 815-846), ставя между ними и богами знак равенства. Ясно, что такое равенство подразумевало астрономические и астрологические спекуляции (ставшие, например, определяющими для Манилия). Германии их минует, но отзвук возможных спекуляций на этот счет в его переводе уже усматривается, во всяком случае, повод к ним он уже дает. Не стремясь перевести «Явления» буквально, Германик вслед за схолиастами исправляет в своем переводе некоторые ошибки Арата (так, например, Плеяды он переносит из созвездия Персея в созвездие Тельца (ст. 256), как это принято в настоящее время) и заменяет греческие названия латинскими. Для современного читателя перевод Германика может показаться вполне самостоятельным сочинением, но для самих современников Германика переведенный им Арат это все тот же Арат. Дело здесь не только и не столько в античной практике перевода, сколько в том, что имя Арата, как мы уже отмечали выше, является почти символом, знаковым определением классически образцового описания звездного неба, именем, традиционно неминуемым в литературно-«астрономическом» контексте.
Фон, на котором происходит последующая адаптация поэмы Арата в Риме, фон по преимуществу астрологический. Астрономия волнует римлян в основном постольку, поскольку она служит практике предсказаний и составлению гороскопов. Популярность последних подогревает интерес к Арату и его поэме, которая так или иначе фигурирует в многочисленных сборниках, компилирующих астрономические и астрологические сведения (один из таких сборников II в. н. э. дошел до нас под именем Гигина, автора прозаического сочинения, дополняющего поэму Арата как собственно астрономическими, так и мифолого-этиологическими подробностями). Что касается собственно поэтической рецепции поэмы Арата, то мы можем судить о ней по последнему из известных в античности переводов «Явлений», сделанному спустя триста пятьдесят лет после перевода Германика. Его выполнил Руфий Фест Авиен, о котором мы знаем лишь то, что в 366 г. он был римским проконсулом в Африке и что кроме перевода Арата ему принадлежат выполненные в стихах географические описания земель (Descriptio orbis terrae) и морских побережий (Ora maritima). Перевод Авиена весьма вольный парафраз «Явлений», намного превосходящий количеством стихов оригинал (1878 стихов Авиена на 1154 стиха Арата). Из поэмы Арата Авиен сохраняет общую канву, схему изложения. Следуя за Аратом в порядке описания созвездий и примет погоды, Авиен расцвечивает свое описание многословными и экзотическими подробностями, зачастую имеющими весьма косвенное отношение к излагаемому йм предмету. Сдержанная обстоятельность Арата подменяется риторической дотошностью. Облекая в стихи головоломные пассажи, Авиен как бы соревнуется с Аратом, демонстрируя свою тематическую и жанровую компетентность. Возможно, что на творчестве Авиена отразилась характерная для поздней латинской поэзии установка на решение риторических задач, когда формально «испробовано было почти все, что имелось в наследии великой классики». В подобном контексте общий интерес к дидактическим жанрам поэтической каталогизации, дававшим большой простор для применения самоценных уже навыков стихосложения, вполне объясняет интерес Авиена и его читателей к Арату.