на собрании трудового коллектива кожевенного завода принято решение об увеличении нормы выработки на семь процентов
Она прошла мимо плаката о Пятилетке и вернулась в комнату.
Закрыв дверь, села на кровать.
«Никаких спасибо, никаких извините, никаких круто. Говори просто. Сиди тихо. Убирайся по расписанию. Не смей жаловаться. Не смей выделяться».
Анна достала блокнот, в который начала записывать бытовые фразы, обороты, привычки.
Очередь за плитой это реальность. Улыбки подозрительны. Любопытство опасно.
Она закрыла блокнот.
Скрипнула половица в коридоре. Кто-то подошёл к двери. Помолчал и ушёл.
Анна не пошевелилась.
«Добро пожаловать в 1968. Где ты либо своя, либо под наблюдением».
Она легла, накрылась пледом, зажала часы в ладони и закрыла глаза.
И впервые за несколько дней не чувствовала страха только усталость и решимость.
Вечерний Ярославль был влажным и тёмным, как подвал старого архива. Дождь стучал по навесу над задворками вокзала, где свет одинокого фонаря едва освещал ящики, сложенные вдоль стены. Запах мокрого асфальта, табачного дыма и резкого спирта висел в воздухе, словно предупреждение.
Анна стояла у этих ящиков, засунув руки в карманы куртки. В одной ладони серебряная цепочка из прошлой жизни, в другой футляр от помады, «Shiseido», потёртый, но с чёткой надписью.
Вот это, сказала она, подавая цепочку. Настоящее.
Григорий молча взял её в пальцы, поднёс к глазам. Его лицо, освещённое желтоватым светом, казалось более измождённым, чем обычно, но в глазах всё тот же прищур.
Лёгкая. Где клеймо?
Стерлось. Но это серебро.
Может, и серебро. Может, не твоё.
Моё.
Он провёл ногтем по звену.
За это платье. Платок нет.
Анна выпрямилась.
Тогда помада.
Она протянула футляр. Григорий открыл, понюхал, посмотрел сбоку.
Это чьё вообще?
Моё. Я из Москвы.
Он хмыкнул.
Из Москвы. Понятно. За эту он кивнул на помаду, платок могу дать. Тёплый, шерстяной. Бабушкин, но добротный. Платье серо-синее, деревенский фасон.
Ботинки?
А у тебя что ещё?
Анна медленно вынула из кармана металлическую заколку с врезанными стразами.
Это.
Хм. Тут дело другое.
Он потянулся к ящику, вытащил ботинки.
Не новые. Но крепкие. Сухие.
Договорились.
Они обменялись. Анна, не теряя времени, аккуратно сложила платье, платок и ботинки в сумку.
Надеюсь, ты не собираешься бегать ко мне каждый день.
Только если понадоблюсь, спокойно ответила она.
Григорий прикурил.
Ты умная, Ань. Но не забывай, где находишься. Вокруг народ простой. Ты как пятачок в трикопеечном мире. Смотри, чтоб не потеряли.
Смотрю.
Завтра не шляйся. В городе проверка. Лучше в своей коммуналке отсиди.
Учту.
И ещё. Если что-то слышишь кому чего надо, кто кого боится рассказывай. У тебя уши хорошие.
Анна кивнула.
У меня память хорошая.
Он усмехнулся.
Тем более.
Она повернулась к выходу из двора.
До связи, Григорий.
Шепотом. Не кричи.
Анна пошла прочь, чувствуя, как ботинки в сумке стучат в такт шагам.
«Моя цепочка стоит больше, чем их зарплата. Но здесь это плата за неприметность. За выживание. За фасон в норме».
Фонарь за её спиной замигал и погас. Вокзал гудел голосами и паром тормозящего состава.
Анна шагнула в темноту улицы с новой уверенностью. У неё было платье, у неё были ботинки.
Теперь была форма. Осталось выучить правила.
Ночь вползала в комнату медленно, через щели в окне, унося с собой гул уличных разговоров и грохот трамваев. В холодной комнате коммуналки Анна сидела за крохотным столом у окна. Новое платье серо-синее, с воротничком, как на учётной карточке, давило в плечах.
На столе лежала свежая газета «Ярославский рабочий», раскрытая на странице с крупным заголовком: «Курс партии верный курс страны». Под лампочкой с тусклой жёлтой нитью дрожал её чай в гранёном стакане. Радиоприёмник в углу гудел и трещал.
на заседании бюро райкома партии товарищ Коновалов отметил высокую дисциплину
рабочего коллектива швейной фабрики имени XX съезда
Анна машинально записала фразу в тетрадь: «высокая дисциплина рабочего коллектива».
«Это не новости. Это лозунги на бумаге».
Газета пахла типографской краской и сыростью. Колонки с текстом были густо утыканы словами вроде «ударный труд», «пятилетка», «достижения социализма». Она вычёркивала лишнее глазами и искала суть, как при разборе судебных дел где реальность скрывается под формой.
На второй странице, между заметками о досрочной сдаче норм и празднике в Доме культуры, мелькнул абзац: «Товарищ Ю.Г. Галансков антисоветский элемент, разоблачённый органами. Очередной пример губительного влияния буржуазной идеологии на неокрепшие умы».
Анна отложила газету.
«Значит, пошли по статье 70. Агитация и пропаганда».
Она снова взяла ручку и записала: «Галансков. Следить за делом. Возможен интерес коллегии».
Из коридора донёсся скрип шаги. Через полминуты в приоткрытую дверь заглянула Вера Павловна, держа в руках полотенце.
Не спите?
Газету читаю.
Статьи партийные?
Ага. Про фабрику читала. Ударники, всё такое.
Вера Павловна прищурилась.
А ты, я погляжу, не простая. Всё читаешь, записываешь. Прямо как агитатор.
Да что вы Мне просто интересно. Я же не местная. Хочу влиться, Анна сделала вид, что улыбается.