Пошатываясь, крепки, однако, выморозки, он нашел родную келью и поспешил улечься. Но, прежде чем заснуть, накинул на двери крюк. Все же чужое место.
Уснул, как упал разом. Виделось странное качались стены, волокли что-то под полом, ломились в дверь, причитали и скулили за стенами, неспокой, а не сон. Сил просыпаться не было. Под утро стало легче, беспамятнее, и, проснувшись, Никифоров не сразу понял, что он и где. Голые стены, петухи истошно орут, во рту скверно зачем?
Он сел, соображая. Ага, практика, келья студента. Который, интересно, час?
Опять переходы, сумрак. А в зале светло. Ерема, видно, ушел уже, нигде не видно. Никифоров прошел мимо, не до того. Роса обильная, ноги от нее зудились, брезентовые тапочки стали темными.
Покончив с делами неотложными, он стал искать рукомойник. Не то, чтобы Никифоров был чистюлей, но хоть раз в день руки сполоснуть нужно?
Пришлось идти к колодцу. Вода глубоко, ворот скрипел долго, пока вытянул ведро. Даже кружки нет, неловко, но он справился и, освеженный, захотел пробежаться, покрутиться на турнике, просто расправить плечи. А плечи ничего, мускулатуру он наращивал регулярно, отец за этим следил, утверждая: «кем бы ты не был, бойцом быть обязан». Надо бы в саду место выбрать, где отжиматься. Пятьдесят раз утром, пятьдесят раз вечером. С вечера и начнет.
Солнце едва поднялось. Отсюда, сверху, видно было, как выбегали на двор люди, все по нужде, и колодезные вороты перескрипывались каждый на свой лад. А он рано встал, едва не раньше всех. Знай наших! Стало еще веселей, и вкус поганый во рту прошел совершенно от листа щавеля, что нашелся неподалеку. Огородик поповский. Захирел, зарос чертополохом, а все-таки польза.
От щавеля захотелось и поесть. Со вчерашнего много, много чего осталось.
В зале он первым делом поглядел Ерему. Нет парня, не видно. Ушел в эту, как ее? Шуриновку? И ладно.
Остатков хватило на сытный, тяжелый завтрак. Жаль только без чаю. Что ж дальше делать?
В дверь постучали.
Еремки нет у вас, студент? девица из сельсовета заглянула, любопытствуя.
Да он собирался уйти, вроде, Никифоров оправил на себе одежку, смахнул за окно крошки.
Должен был меня сначала дождаться, Клава и сердилась, и улыбалась. Чему? Ничего смешного. Сажа у него на носу, что ли? По простоте улыбается, из бабьего интересу. А вы тут один ночью спали?
С кем же мне спать еще? сказал и покраснел, вышло двусмысленно. Клавка так и прыснула.
И не боялись?
Чего?
Некоторые боятся. Ночью прийти сюда самый страшный спор раньше был. Кто из парней решался, год потом хвастал.
Суеверия, хотелось говорить и говорить, но вот о чем?
Вы городской, с понятием, а у нас темных много. Комсомольцы боролись с предрассудками, Аля она запнулась. Мне к ней надо, а то придет дядя Василь.
Он вам он тебе дядя?
Троюродный. В селе каждый, почитай, кому-нибудь да родня. Так я пойду, сказала она полувопросительно, но и как-то нехотя? дразняще?
Никифоров подумал немножко и пошел вслед за ней.
Куда он ее задевал? Клава искала что-то, больше глазами.
Что задевал?
Да тетрадь, писать в которую.
Дай, я посмотрю, Никифоров подошел к гробу, дыша осторожно, еле-еле.
Тетрадь лежала рядом, около матерчатой звезды, сейчас выглядевшей довольно невзрачно.
Вот она.
Ой, спасибочки, Клава непритворно обрадовалась. Или притворно? Вы дышите, дышите, здесь покойники не пахнут долго.
Я я ничего От холода?
Воздух такой. Знаете, тут раньше даже мощи были, потом их выбросили, а в раку героя гражданской войны положили, и он неделю пролежал, тоже летом, и совсем-совсем никакого запаха не было. От сухости, и селитра в воздухе растворена, нам объясняли. Только потом оказалось, что он совсем не герой, а как раз наоборот, беляк. Правда?
Да, а раку в подвалы спрятали. Или еще куда, не знаю.
Подвалы?
Да, под нами. Только глубоко. Видите, какая она?
Пришлось посмотреть. Действительно, будто спит. Даже кажется, посвежела, вчера бледнее была.
Ну, молодежь, настроение боевое?
Никифоров вздрогнул, Василь подошел тихо, совсем неслышно.
Ты, Клавка, побудь здесь, а нам с товарищем Никифоровым потолковать нужно. Дело есть, они прошли под яблоньку.
Какое дело? Никифоров спросил бодро, как и должно молодому комсомольцу.
Да так я, нарочно сказал. А то уболтает она тебя. Хорошая девка Клавка, но Ты-то как?
Хорошо, а что?
Спалось на новом месте нормально, клопы не мучили, блохи?
Нет, ничего.
Ну и лады. А Еремка где?
Ушел, наверное, он мне говорил
Насчет дядьки, знаю. Пойдем, позавтракаем.
Завтракали они в доме товарища Купы.
Сам он спозаранку в сельсовете. Не такой товарищ Купа человек о долге, о работе забыть, завтрак был скудный, кружка кислого молока да черствый хлеб, но Василь и это ел в удовольствие. Пришлось из вежливости съесть все.
А дело вообще-то есть. И людей поближе узнаешь, Василь достал планшетку, повесил на плечо. По коням, молодцы.
Делом оказалась подписка людей на Индустриальный заем. Приходили на виноградники, и Василь начинал обстоятельную беседу. До середины мало кто выдерживал, хмуро, невесело, но подписывались. Заминка вышла на четвертом селянине.