Не исключается и другой вариант. На территории объекта выделялось здание крематория, где, по свидетельствам бывших сотрудников тюрьмы, сжигали трупы заключенных. Никому уже не нужные трофеи могли попасть и в печи крематория. Но об этом невозможно что-либо сказать с высокой степенью достоверности.
Итак, что же дала нам, будущим переводчикам, эта практика? Полученные знания в работе с немецкими трофейными документами значительно расширили и обогатили мои представления по истории Германии как страны изучаемого языка по сути идеологических доктрин фашизма и степени влияния их на сознание рядовых немцев.
По директивным документам мы убедились в отношении фашистского руководства Германии к русским как к «недочеловекам» или представителям низшей расы. «Untermenschen» люди низшей расы. Сюда нацисты относили поляков, русских, евреев, цыган. Высшую расу составляли только коренные немцы «Reichsdeutsche». Немцы, проживающие за границами Германии, именовались «Volksdeutsche», прав на немецкое гражданство они также не имели. Россия рассматривалась нацистами только как богатый источник сырьевых ресурсов с низким культурным уровнем населения, призванный служить исключительно рынком рабов для избранной богом немецкой нации.
Я наглядно убедился, что друзья нашей Родины могут быть далеко от России и в среде чуждой нам в классовом понимании (письмо эмигрантки из Парижа), а заклятые враги могут таиться внутри нее (предательство Власова). Стало ясно, что уровень работы контрразведывательных органов по обеспечению безопасности нашей Родины не всегда соответствует тем представлениям, какие давались нам в процессе учебы (тоже дело Власова). Что важная информация далеко не всегда подлежит оглашению в интересах судеб людей. Но обязательно подлежит сохранению в интересах восстановления исторической правды.
Я убедился, что уровень знаний немецкого языка, полученный на курсах в Штраусберге и в стенах Ленинградского института, достаточен даже для работы со сложными документами государственного уровня. Значительно обогатился и мой словарный запас, появилась полная уверенность, что я смогу справиться с предстоящими задачами.
Практика дала ясно, без иллюзий, понять, что большинство немецкого населения будет смотреть на нас как на «недочеловеков» через призму пропаганды Геббельса, а он был мастером своего дела. Им был создан и внедрен в умы рядовых немцев облик «унтэрмэнша» (Untermensch) недочеловека, представителя низшей расы. В нацистском толковании существа недоразвитого, нечистоплотного, интеллектуально неполноценного славянина, не бритого, в грязной и мятой одежде, с нечищеной обувью, зачастую с «монголоидным» типом лица и с узким разрезом глаз.
Естественно, далекого от европейской культуры по уровню своего развития. Такой образ не сходил со страниц газет, журналов, листовок и сценариев кинодокументальной хроники, утверждаемых Геббельсом. В действенности этой пропагандистской работы геббельсовского министерства на сознание немцев я убедился, просматривая содержание мешков писем с поздравлениями ко дню рождения Гитлера, тщательно анализируемых и бережно хранимых в канцелярии Бормана. Этому представлению о русских как представителях «низшей расы» нам предстояло ежедневно противостоять, компетентно переубеждать своих собеседников в лживости такой пропаганды, в том числе и личным поведением.
Практика преподнесла и еще один очень горький для будущих чекистов урок, явно вступавший в противоречие с изучавшимися нами основами марксизма-ленинизма о монолитности рядов КПСС и верности ленинизму ее членов.
В архивах ведомства Геббельса встретилось немало материалов о бывших крупных партийных и советских работниках, старших офицерах милиции, комсомольских работниках из Ленинградской и Смоленской областей, Минска и других оккупированных районов.
В документах шла речь о направлении их пропагандистского использования в работе на оккупированной территории, против населения осажденного Ленинграда, оккупированной Белоруссии, среди военнопленных. Прилагались их развернутые заявления о причинах перехода на сторону немцев, сообщалось об услугах, уже оказанных ими оккупационным властям. Так как эти документы не требовали перевода, их моментально изымали у нас, не давая углубиться в существо движущих мотивов такого ренегата.
Любопытно, что даже сами немцы тоже далеко не всегда верили в искренность заявлений таких «перевертышей».
Помню, в одном спецсообщении о работе с «важным перебежчиком» авторы запрашивали у руководства совета для уточнения направления его пропагандистского использования. Они прямо писали, что затрудняются в оценке искренности его заявлений и сомневаются в его преданности идеям рейха. К докладу прилагались вырезки из газеты «Правда» с его выступлением на одном из пленумов обкома КПСС и тексты листовок с его выступлениям уже на оккупированной территории, с призывами к населению о поддержке оккупантов. Из ведомства Геббельса на пространный запрос последовал лаконичный ответ примерно такого содержания: «Использовать в работе. Публиковать, что сейчас выгодно. В листовках должна быть его фотография, краткая ссылка на его большевистское прошлое с обязательным упоминанием, что он