Да, говорю, могу.
И тут же сказал я ему такое слово, от которого, извиняюсь, можно со стула упасть Дескать, вы, говорю, ваше высокоблагородие, последняя дрянь и даже хуже. Вы, говорю
Не ругается! Не дерется! Смеется, как лошадь.
Еще! говорит. Еще!
Даже ругаться скучно. Чего, в самом деле? Я же не граммофон.
Я постоял, порычал немного и замолчал.
Тогда он кончает смеяться, поправляет свою офицерскую саблю и начинает командовать.
Вы, говорит, господин доктор, пожалуйста, подзаймитесь немного с этим субъектом После, Зыков, приведешь его в штаб.
Прямо скажу не хотелось идти. Ну, поверите, ноги не хотели идти.
А тем более, что погода была замечательная. Погода стояла чудная. В садах повсюду фрукты цвели. Деревья шумели. Птицы летали
«Да, тяжело, думаю, Петя Трофимов, помирать не в своей губернии. Хотя, думаю, губернии мне не жаль. Какая у меня, к черту, губерния? Какая у плотника, каменщика, пастуха губерния? Где хлебом пахнет, туда и ползешь. Отец у меня в одном месте зарыт, мать в другом. Только и остались у меня боевые товарищи. Да вот загадка: выскочат ли они из ловушки? Ох, думаю, туго небось товарищу Заварухину в деревне Тыри. Слева Шкуро теснит, справа Мамонтов, спереду Улагай напирает И, может быть, это из-за меня! Может быть, это я все дело прошляпил?!»
Но дьявол! куда же мы все идем? Куда же мы все, понимаете, шагаем?
Уж вон и села не видать, и собаки не лают, а мы все идем. Удивительно,
знаете.
«Разве, я думаю, здесь вот, за этим кусточком, не очень подходящее место? Или вон, скажем, за теми ракитами»
Мне ведь, товарищи, самому приходилось расходовать людей.
Я думаю: «Здесь, за этим кусточком, или вон в том овраге очень удобное место. Это Зыков, я думаю, напрасно меня туда не ведет».
А Зыков меня, понимаете, как раз туда и ведет. В тот самый в овраг.
А ну, говорит. Стой!..
Я повернул голову и вижу, что Зыков берет свой бердан под мышку, а сам лезет за пазуху и вынимает оттуда что-то такое неясное.
На! говорит. Пришпиливай!
Что такое?
Вижу погоны. Понимаете? Золотые погоны с такими блестящими бляшечками. И четыре французских булавки И тут он мне ловко пришпилил двумя булавками левый погон и двумя булавками правый.
А теперича, говорит, бежим.
Куда? говорю.
А куда? говорит. Ясное дело, куда: к Буденному.
Стой! Ты ничего не слышишь?
Нет, говорю.
Остановился. Послушал.
И в самом деле, где-то далеко-далеко как будто горох молотили. Я говорю:
Что-то трещит.
Стреляют, говорит Зыков. Пулеметная дробь. С кольту бьют. Чуешь, говорит, как ваши нашим накладывают?
Да, говорю, чую.
Ну, мы тут опять побыстрее пошли. На дорогу вышли. И по пыльной дороге прямо на солнце топаем. А солнце уже садится, уже темнеет, и чем дальше, тем громче то справа, то слева бум! бах!
Ну, говорит Зыков. Довольно! Давай сымать эту дрянь.
Чего, говорю, сымать?
Погоны, говорит. Сымай их к бесу
А пора? говорю.
Пора, отвечает. Вполне И начинает сдирать с меня деникинские погоны
И только второй отцепил и только бросил его куда-то к черту в канаву, слышим топот.
Не успели опомниться, не успели вздохнуть конный разъезд несется.
И прямо на нас.
Тикай, говорит Зыков. Тикай, парень, если жить хочешь.
И так, понимаете, поскакал, будто его стегнули.
И я побежал. Уж не знаю, как я бежал, но только бежал хорошо и от Зыкова не отставал.
А конники, ясно, нас нагоняют. Это в лесу легко убегать от кавалерии, а по гладкой дороге это не очень легко. Все-таки у них ног больше. Лошади все-таки.
Ну, слышу, что ближе и ближе стучат их копыта
Стой! Руки кверху!
Поднимаю я эту свою чумовую голову и вижу Мать честная! Вижу на мятых солдатских фуражках красные красноармейские звезды.
Конечно, ноги у меня неподкованные, и шибко бежать я не в силах. Тем более, что мозоли, спина
Сами знаете. Я не особенно шибко иду. И невесело.
Иду я, как пьяный. Глаза закрываются, ноги шатаются Такая в башке чепуха, что и думать не хочется.
Думаю только, что чепуха. Чепуха такая, что ужас! Ужас, какая чепуха!
Ведь это представить надо: буденновец к Буденному в плен попал!..
Ну, вводят меня в избу. В избе, понятно, и хлебом, и щами, и керосином воняет, под иконами стол стоит, на столе молока кувшин и английский маузер. А за столом сидит молодой парень в кавказской рубахе. И другой рядом с ним в кепке. И еще, с бородой у окна. И еще какие-то я не помню
Я вез, говорю, секретный пакет к товарищу Буденному.
На чем это, спрашивают, вез?
На Негре, говорю.
На каком негре? Ты, говорят, голубок, не в Африке. Ты, голубок, в Российской республике.
Да, говорю, я знаю, что я в Российской республике. Но Негр это лошадь.
Да? А где же она, твоя лошадь?
Потонула, говорю.
Вот, говорят, чудеса какие! Ну, а пакет-то твой где?
Ну где? говорю. Обозлился я, помню, страшно. Где? говорю. Съел!
Как загогочут:
Хо-хо-хо!
Не верят, понимаете Ни одному моему слову не верят. Думают, я треплюсь.
Я говорю:
Вот у меня и спина вся исстегана. Видите? Что, я сам себя, что ли, шомполами отхлестал?
И тут я задрал рубаху и показал. И тому, который в кавказской рубахе, и тому, который в кепке, и тому, который стоял у окна, с бородой.