Но не грянули опять никуда. То лифт остановлен на профилактику, то надо идти в больницу удалять лишний позвонок в шейном отделе позвоночника (развился от кропотливых просмотров черно-белых и цветных эпопей).
И в жилищных инстанциях, долго не чикаясь, дали Ирине Саврасовой однокомнатную квартиру для совместного проживания с матерью.
Это был ад. Это стало больше чем адом, когда мамаша на пункте сдачи бутылок познакомилась с гражданином, ловко сбывшим среди прочей посуды иностранную бутыль из-под пойла «Абу Симбел».
За таким мужчиной не пропадешь. Лихим этим поступком сразу покорил сердце женщины Иван Мишустин, бывший блистательный морской волк, бывший преподаватель английского языка в прославленном институте, ныне подонок.
И они пошли с пункта в квартиру Саврасовой, сложив мелочь от сдачи бутылок из двух кулаков в один, и Ивану Мишустину для обольщения дамы потребовалось даже меньше звуков, чем тратит чиж на обольщение самки.
Первым делом Ирина Саврасова была выброшена на постоянное жительство в кухню. Затем были пропиты все ее казенные и личные книги. Затем все остальное. Затем квартира превратилась в шалман для лакания жидкостей под названиями «Гомера», «ликер-шасси», антифризов, лосьонов, одеколонов, туалетных вод, жидкости «Свет» для помыва окон, клея БФ и напитка «коньячок ля-мужичок» (самогон).
Словом, как бы замок царицы Тамары переместился на Большую Ишуньскую улицу, «и страшныя, дикия крики всю нощь раздавалися там».
И утром, когда особенно давали знать себя печени, одетые камнем, сказал как-то Иван Мишустин:
У меня постоянно болит левое полушарие мозга. Я знаю, это потому, что твоя дочь живет слева, в кухне. Надо очистить от нее помещение. У меня есть запал ее выкинуть.
Ваня, сказала робко сожительница. Чьи же книги и проездные троллейбусные билеты мы будем тогда пропивать? Более того возможна милиция!
Мне неведом страх, ответил Иван Мишустин. Страх у человека может быть только один: если на водку введут полиэтиленовую тару, будет нечего сдавать в пункт приема.
И железной рукой Мишустин выбросил на лестницу лишнего человека в квартире.
Вскоре, конечно, в дверь постучал участковый, блондин, мастер самбо, справедливец и знаток английского языка в пределах пятого курса вуза. Ужасно, но даже все эти качества участкового не помешали Мишустину замусорить весь подъезд официальными пуговицами и клочками погонов представителя власти.
Закон не прошел мимо этого факта. Когда избивают библиотекаршу совсем одно дело, но когда участкового
Три года работ на Большой Химии получил Иван Мишустин, где был приставлен осваивать то ли пеноуретан, то ли суперфосфат.
Но странное это дело химия, взять хоть органическую, хоть неорганическую. Выдворенный на уретанную перековку асоциальный тип по непонятным широкой общественности причинам в виде ли поощрения или плохой надзор? эпизодически отпускался к месту жительства. С удивлением признаем, что многие «химики» то и дело с работ прибывают на побывку в Москву. Так возникал в Москве на пл. Маяковского запойный буян Ю. Полньин, одержимый идеей пустить юшку сантехнику Ксенофонту.
Горожанина, говаривал во время розыска Ксенофонта IO. Поливин, по зубам-то смазать много любезней. В сельской местности население чистит зубы небрежно, как дашь по зубам, так и руки гниют.
И примерно такие же цели влекли в Москву Ивана Мишустина.
Тяжкие страсти душили бывшего маримана, проникшего в город. Все вызывало в нем отвращение: эти толпы выряженных людей, омерзительных неалкоголиков и чистюль, отягощающих себя тьмой запросов, исканий, тогда как запросоискание у человека должно быть только одно и только с утра, а также раздражало Ивана Мишустина выражение лиц этих московских граждан, явно прикаянных в жизни.
Гулким шагом прошел Иван к шестьдесят девятой квартире и пнул ногой дверь.
Нет никого, сказала женщина из соседней квартиры.
Где? спросил Мишустин Иган.
Ирина на работе, а ВАША отбывает пятнадцать суток за избиение дочери.
Нда-с, сказал Мишустин Иван. Родней очаг забила сажа. И, выломав
дверь, разгромил квартиру и с чувством удовлетворения поехал суперфосфатить.
После этого Ирина Саврасова больше не решалась приходить в свой собственный дом. Не из боязни за собственную жизнь из боязни за жизнь родившегося ребенка.
И бурно страдала Большая Ишуньская улица:
По знакомым мыкается с грудным-то дитем. Вот те и охрана материнства.
На принудлечение эту бандитскую мамашку надо ложить. Ага?
Она, Ирина, приходит как-то к ней, говорит: мама. Ребенком своим вас прошу: дайте согласие на размен жилплощади.
И?
Естественно же, не дала. Кукиш, тебе, говорит, с сивушным маслом, В коммуналке, говорит, меня сразу скрутят, я здесь же душу из тебя вынимать спокойно могу. Опять же, вдруг в коммуналку возьмут да подселят дворника, и он начнет там сушение валенок? У меня, говорит, к дворникам идиосинкразия, а от валенок аллергия.
А власти что? Исполком, милиция, прокуратура, нарсуд? Принудительно бы заставили запойную разменяться.
А нету у властей столько решимости. Сочувствие, сострадание к Саврасовой-младшей у властей налицо, но никак что немедленно полагалось бы не воплощаются они в административные меры. А вдруг Саврасова-старшая не полностью отрезанный ломоть? Вдруг воспрянет, встряхнется, может, выступит по рабочим клубам, читанет лекционную пропаганду: «Как я порвала с пороком»? Так что уж вы, Саврасова-младшая, еще поскитайтесь маленько с младенчиком. Что же до Ивана Мишустина, то Иван вас пальцем не тронет: в семимиллионном городе при скитальческом образе жизни вы вполне затеряетесь, вероятность вашей встречи с громилой Иваном равна не то что одному двум нулям.