-- Там почти ежедневно тонет по три--четыре человека,-- успокоительно добавил попутчик.-- Как-то мне пришлось вытаскивать немца. При нем нашли на четыре тысячи банковых билетов!
-- Страшно весело, надо признаться!-- сказал Кит, с трудом поднявшись на ноги и продолжая путь.
Он и его мешок с бобами на плечах представляли собой какую-то двигающуюся трагедию. Глядя на себя, он почему-то вспоминал старца с моря, сидящего верхом на Синбаде. Так вот что значит "мужская прогулка!"-- рассуждал
он сам с собой. Да, по сравнению с этим, каторжная работа у О'Гары -- сущий пустяк и развлечение. Снова и снова его соблазняла мысль швырнуть мешок с бобами в кусты, броситься мимо лагеря к берегу и сесть на первый попавшийся пароход, который вернул бы его в лоно цивилизации.
Но он этого не сделал.
Где-то в глубине его существа таились твердость и выносливость, и он не переставал самому себе твердить, что, раз другие мужчины выдерживают, то и он выдержит! Эта мысль стала каким-то кошмарным лейтмотивом для него, и он говорил об этом всем, кто проходил мимо него по той же дороге. Иногда, отдыхая, он с нескрываемой завистью следил за стройными, уверенно ступавшими индийцами, почти не чувствовавшими своей тяжелой ноши. Те, казалось, совсем не отдыхали и подвигались вперед с твердостью и уверенностью, которые изумляли Кита.
Кит сел на землю и начал ругаться -- у него не было силы ругаться во время ходьбы!-- и всячески боролся с искушением улизнуть назад в Сан-Франциско. Еще не закончив своей мили, он перестал ругаться и начал плакать. Слезы его были слезами бессилия и отвращения к самому себе. Если был на свете человек, разбитый до последней степени, то этот человек был он! Когда же, наконец, миля подошла к концу, и показалась стоянка, он в состоянии полнейшего отчаяния напряг последние силы, добрался до лагеря и там упал ничком, не сбросив даже мешка с бобами с плеч.
Это не убило его, но прошло добрых пятнадцать минут, пока он собрался с силами для того, чтобы развязать ремни. А затем ему снова стало плохо, и в таком состоянии нашел его Робби, который, как оказалось, перенес такие же страдания. Слабость Робби ободрила Кита.
-- То, на что способны другие мужчины, доступно и нам!-- сказал Кит Робби, хотя в глубине своего сердца он сильно сомневался в этом.
4.
Это было необходимо! К концу недели он приспособился к тому, чтобы переносить свои восемьсот фунтов на расстоянии мили, но его собственный вес убавился на пятнадцать фунтов. Его лицо вытянулось и похудело. Он почти потерял способность владеть как своими членами, так и мыслями. Он уж не ходил, а тащился, причем на обратных переходах, налегке, он волочил ноги точно так же, как волочил их, идя с ношей на плечах.
Он превратился в вьючное животное. Он засыпал во время еды, и сон его был тяжел, как у скотины, за исключением тех дней, когда, корчась от болей в ногах, он спал очень плохо. Болело все тело и каясдая его частица в отдельности. Ноги покрылись сплошными волдырями, но это было сущим пустяком по сравнению с порезами, которые появились на его ступнях от отшлифованных водой камней в Дайнской долине, где ему пришлось сделать две мили. Эти две мили означали тридцать восемь миль туда и обратно.
Он мыл теперь лицо лишь раз в день, а длинных, обломанных и уродливых ногтей своих он уж совсем не чистил. Ремни, с помощью которых он прикреплял на спине груз, покрыли его плечи и грудь глубокими ссадинами, и это обстоятельство заставило его подумать (впервые сострадательно), о лошадях, которых он видел на городских улицах.
Сущим мучением, сначала изводившим его в конец, была для него пища. В виду чрезмерной работы, его организм требовал усиленного питания, а желудок первое время никак не мог справиться с большими порциями свинины и грубых темных бобов. В результате, желудок совсем отказался работать, что втечение нескольких дней причиняло ему страшные боли и еще больше ослабило его. Но пришел, наконец, тот счастливый день, когда он мог уже есть, как самое прожорливое животное, и с горящими, как у голодного волка, глазами, требовал все больше и больше пищи.
Они переменили план после того, как перенесли весь свой груз через Кэньон. Откуда-то пришло известие, что в районе озера Линдермана вырублены последние деревья, годные для лодок. Тогда оба кузена, нагрузив на себя инструменты, пилы, одеяла и продовольствие, двинулись вперед, оставив весь мелкий багаж Киту и дяде. Таким образом, Джон Беллью готовил уже пищу вместе с Китом, и вместе они, плечом к плечу, несли оставшийся груз.
А время летело, и уже упали на землю первые снежинки. Быть застигнутым зимой на этой стороне Пролива было равносильно тому, чтобы задержаться здесь почти на год. Вот почему старик подставил под стофунтовую ношу свою железную спину. Кит в первую минуту смутился, но затем стиснул зубы и в свою очередь взвалил на себя сто фунтов. Это было очень тяжело, но он уже приспособился немного к делу, и его тело, избавившись от изнеженности и лишнего жиру, закалилось и стало более упругим и мускулистым. Кроме того, он все время наблюдал и