Кап-кап-кап, говорила с ним кровь. Остановись, говорила она, ты уже мертв. Кап-кап.
Раненая нога подогнулась, и он упал на колени. Точно так же он упал четыре года назад тогда он лишился трех пальцев и едва не потерял ногу. В тот раз он зажимал кровоточащие обрубки на правой руке сейчас он даже не был ранен. Где сейчас тот воин? Тот воин, который ослепил врага собственной кровью и убил бы, если бы его ногу не пробил насквозь кинжал Что от него осталось? Хромающий, наполовину седой калека, блуждающий на краю мира.
Он так и стоял на коленях, позволяя снегу медленно покрывать его. За день он превратится в небольшой сугроб, и уже никто не будет помнить благородного воина, чей меч когда-то никто не мог остановить.
Он не хотел умирать вот так, в снегу, от холода и мелкой царапины. Он воин, и хотел умереть в бою, должен умереть в бою. Он хотел бы обнять старшего брата и младшую сестренку перед тем, как уйти на суд к богам, где его будут ждать прекрасная сестра и дева-северянка, которую он не имел права любить. Но больше всего он хотел снова сойтись в бою с тем воином, полным звериной ярости, воином, который был равен ему. И проиграть. Проиграть честно.
Он молился Семерым, но в Зачарованном лесу не было его богов, только белые деревья северян с окровавленными лицами. Этим богам он не молился никогда.
"Кровавые деревья, вот что говорил о них командующий. Они белые, словно смерть, а из их глаз течет кровь тех, кто им молится".
Северянка лишь смеялась и кружилась в богороще.
"Неужто вы боитесь их, милорд? её голос звучал так, что на неё невозможно было обидеться. Они мудрость Первых людей и тех, кто был до них, они чистота наших снегов и ключей. Сердце-древа не требуют ни золота, ни слов, ни поклонения. Лишь уважение".
Воин поднял взгляд и на мгновенье в снежном вихре увидел её силуэт. Она танцевала в белом платье, сотканном из чистого снега. Её фигура кружилась, таяла и вновь появлялась. С каждым движением, каждым взмахом рук она отдалялась. Этот танец был прекрасен, был полон дикой силы земель севера. Она была похожа на лань, на волчицу, на кошку Во вьюге слышался волчий вой, топот сотен копыт северных оленей, треск столетних железностволов и шелест, тихий шелест красных листьев чардрева. В ней звучало журчание леденеющих ручьев, режущее карканье воронов и мурлычущее рычание сумеречных котов. Когда она замерла, тут же распалась тысячей снежинок, и наваждение пропало слышен
был лишь свист ветра.
Там, где она остановилась, он разглядел силуэт дерева огромное чардрево развело свои лапы почти на сотню ярдов. Он не мог встать, даже опершись на меч тот по гарду утонул в снегу, поэтому воин полз к чардреву. С каждым футом вьюга стихала, а снег становился менее глубоким. Когда он достиг корней, то понял, что снег кончился под ним была земля, черная и твердая.
Он привалился к стволу, сев между корнями такими огромными, что он не мог бы их обхватить. Воин поднял голову. Меж белых ветвей и красных листьев проглядывало небо черное, с яркой россыпью звезд такое бывает только перед рассветом. Те же звезды смотрят сейчас на его семью.
Его мысли прервал медвежий рев. Возможно, ему все же придется умереть в бою.
Справа от него из темноты вышла громадная тварь. Если бы она встала на задние лапы, была бы втрое выше мужчины. Правая рука потянулась за мечом, но пальцы те, что остались схватили лишь пустоту.
К счастью, те мгновенья, которые он потерял, вытаскивая меч из ножен левой рукой, медведь если это создание могло так называться ничего не делал.
Оперевшись увечной рукой о ствол, он смог подняться. Зверь смотрел на него желтыми глазами, полными рокочущего гнева. Лишь у одного человека он видел такой взгляд.
Единственное, о чем жалел воин то, что не видел ребенка любимой. Мальчика, которому не мог быть отцом.
Листья чардрева засияли красным.
Рассвет.
* * *
Мальчик замерзал.
Вода заливалась ему в рот, в уши, в нос, ледяным молотом била по голове. Холод был всюду. Казалось, он проник даже внутрь, под кожу, в грудь, в живот и распускался там острыми синими цветами.
Джон слышал голоса сквозь толщу воды он их не узнавал. Через маленькое, не закрытое льдом окошко на него равнодушно смотрел кусочек серого неба. Он становился все меньше, все дальше, пока вовсе не стал далекой точкой, единственным источником света в бесконечной, холодной темноте.
Он опускался все глубже, а холод подбирался все ближе к сердцу. Почему он до сих пор не коснулся дна? Почему не задохнулся? Сколько он уже тонул? Джон хотел дернуться, но не мог пошевелить даже пальцем холод сковал его, запер в собственном теле.
Он хотел закрыть глаза, но не мог даже этого маленькая, тусклая звездочка все равно оставалась перед взглядом.
И голоса. Голоса не смолкали, они становились все громче и громче. Джон слышал их, будто вокруг не было толщи воды, будто он стоял во дворе Винтерфелла.
Пойдем, Джон! он знал, кто это говорил. Знал, но не мог вспомнить. Джо-он! Ну пошли-и!
Из-за спины выскочила девочка, чуть выше него. Простое серое платье было перепачкано в траве. Темные волосы взметнулись, когда она резко повернула голову. Девочка задорно улыбнулась, махнула рукой, зовя за собой и побежала.