Маша покормила его макаронами, вымыла посуду.
Давай пришью пуговицу, предложила она и тут же, не дожидаясь ответа, достала шкатулку.
Он снял через голову рубашку; оставшись в спортивной майке, сел поодаль.
А Маша, вдевая нитку, выкладывала ему новости, соскучившись по разговору.
Ох, старик, я так измучилась! жаловалась она.
«Это слово перешло к ней от парней», заметил Славка и спросил:
Отчего?
Ну, что я здесь как довесок?! Все заняты, учатся, я одна дома сижу.
Ну, пойдешь учиться, сравняешься, неуверенно начал утешать Славка.
Нет, замотала головой Маша. Не сравняюсь. Вот в цирке другое дело...
И она в который раз! принялась рассказывать Славке о цирке.
Она могла говорить о чем угодно. Славке все было интересно и важно. И то, что на пенсию цирковые артисты идут через двадцать лет, независимо от возраста, и то, что нет ни одного гимнаста, который бы хоть раз в жизни не разбивался, и то, что партерные гимнасты вскоре покрываются налетом жирка, как у пловцов, а воздушные никогда. Они сухощавы и стройны до предела, и в цирке говорят, что «высота выжимает из людей все лишнее».
Понимаешь, я так боюсь: вот ушла из цирка, и вдруг потеряю кураж... призналась Маша под конец.
Славка понимал. «Кураж» это чувство уверенности и смелости, это умение быть красивым и непринужденным в тот самый момент, когда приходит страх.
Машу пока еще не мучил страх, но она уже стала задумываться о нем. Славка понял: это у нее от тоски, оттого, что она не находит себе места и скучает по цирку.
Но в самом голосе Маши было что-то такое, чему он не мог поверить окончательно, как не верят счастливому человеку, что у того могут быть несчастья.
И
не бывает черного цвета? Значит, мы похожи»...
Платочек на сердце быстро высыхал. Лида начинала задыхаться и метаться на подушке.
Кто-нибудь из подруг вставал, на цыпочках подходил к ней, накрывал одеялом и распахивал окно настежь.
В комнате становилось очень холодно. Но никто не протестовал. В эту минуту коммуна заставляла думать всех об одном человеке. Даже если этот человек забывал о ней.
XIV
«Гуд ивнинг, Мари! От осины листок оторвался. Ты думаешь, легче осине? Дрожит и дрожит, уж две ночи не спала. А тут еще вдруг захворала наш строгий администратор, от сердца и по тебе. В другом же идет хорошо. Два первых концерта успешно; твой номер не занят пока, и долго он занят не будет. Слуга ваш покорный не пьет, а так, иногда, в воскресенье. На встречу надеемся все мы, а нет так письмо шли скорей.Оревуар. Виктор Петрович».
Маша задумалась.
«Мой номер! Тетя Сима, конечно, не отдаст его никому... Так и останется в программе пустота. Тетю Симу будут ругать, а она, упрямая, будет отстаивать эту пустоту, защищать...».
Вдруг с огромной силой захотелось еще раз, хоть один вечер, побыть среди своих. Выбежать навстречу залу и свету! Она бы теперь не боялась того момента, когда надо выбегать на арену. Что-то произошло в ней значительное. Может быть, разлука с цирком помогла увидеть его по-иному, серьезно?
Маша в задумчивости опустилась на стул. Потом вдруг вскочила, вытащила из-под кровати чемодан и торопливо принялась вышвыривать из него накопившиеся вещи. Словно решила собираться в дорогу.
За этим занятием и застал ее Измаил.
Что, Маруся, порядок наводишь? спросил он.
Маша выпрямилась, крышка чемодана захлопнулась, ударив по рукам.
Больно? заботливо спросил Измаил. Маша не ответила, боясь расплакаться, и протянула ему конверт.
Измаил стал читать. Постепенно морщины на лбу разгладились, и он заулыбался.
Упражняется твой Витя, с облегчением сказал он. Ишь, стихами накатал!
Маша вдруг вспыхнула, выхватила письмо.
Ничего ты не понял! с обидой сказала она. У них там плохо...
Плохо? Выпивают по воскресеньям... Тетя Сима поправится... Я им напишу, чтоб не дергали тебя. Нашли незаменимую!
Измаил хотел обнять ее, но Маша уклонилась от его рук, глаза ее гордо засверкали:
Да, незаменимая! Я артистка, забыл об этом?
Измаил удивленно поднял брови. Что такое? Разве он обидел ее?
А она продолжала:
Сам твердишь: на своем месте человек незаменим! А я? Я на своем месте? Сижу дома, ничего не делаю. На репетиции не хожу. Кто я теперь? Из-за тебя бросила цирк... Живем на то, что тебе из дому присылают...
Ну, хватит! Измаил поднял обе руки. Раз пошли упреки дело дрянь. Я вижу, ты все продумала, даже наряды в дорогу собрала. И он кивнул в сторону ярко-желтого платья, лежавшего на кровати.
Он снова стал прежним Измаилом уверенным в себе, в своей силе. Взял рулон чертежей и направился к двери.
Маша поняла, что если он сейчас уйдет, потом будет в тысячу раз труднее.
Майка... сказала она, не надо! Измаил остановился. Обернулся к ней. Лицо его выражало страдание. И одновременно непреклонную решимость.
Я скоро, сказал он. Отнесу чертеж Гришке и приду. Начнем говорить сначала...
И ушел.
...В тот вечер они помирились. Забыли все нехорошие слова, сказанные днем.
А на следующее утро Маша улетела в Читу, оставив на столе записку:
«Я тебя очень люблю, Майка. Посмотрю, как они без меня, и вернусь. Я скоро. Я только посмотрю и вернусь.Твоя Маша».
Клюев уехал в очередной отпуск, и Славка остался на участке один.