Общежитие больше не казалось Маше непонятным, празднично разворошенным ульем. Здесь были свои законы, свое движение жизни и традиции; дисциплина и безалаберность рядом.
Маша знала, что всем живется туго. Комнаты перенаселены. Двухъярусные кровати. Один стол на восемь-девять человек. А два парня, ради того чтобы Измаил остался в комнате с Машей, кочевали с раскладушками.
И в то же время она не замечала, чтобы такая жизнь действовала угнетающе. Порой ей даже казалось, что ребята гордятся своими трудностями.
Подумаешь, Новосибирский университет! Им легко, по два человека в комнате, собственная ванная... Зато у нас сплошняком кандидаты наук, слышала она.
Конечно, в этой браваде звучали и горечь и желание иметь «собственную ванную», но никогда это не звучало злобно, завистливо. Общежитие отличалось своей собственной гордостью и достоинством.
Студенты просто забывали о тесноте, о недостатках, о нехватке денег. Говорили о сессии, о преподавателях, о любви, читали новые стихи.
Маша искала затаенную, скрытую жизнь, которая, как она была уверена, всегда незримо от новичка протекает в большом объединении людей. Но скрытой жизни не было.
Стипендия лежала под подушкой. А ключ от комнаты доверчиво прятали у порога.
Была коммуна... Она не имела постоянного пристанища. Казалось, что она существует просто так, в воздухе или в сердцах ее организаторов. Она кочевала из комнаты в комнату, сопровождаемая смехом, звоном общественных кастрюль и жестким расписанием дежурств.
Ее не было нигде, и она была всюду. Человек не мог в одиночку съесть присланную в посылке банку варенья, а непременно звал с десяток приятелей это было дыхание коммуны.
Если студент уезжал в совершенно чужой город и не брал, не искал адресов для ночлега, а только спрашивал мимоходом: «Там общежитие хоть есть»? это была вера в коммуну. В то, что она обязана быть всюду, что она, не раздумывая, обогреет, даст ночлег и внимание.
Если поэт посвящал стихи доброте сковороды огромной, во весь стол, это был шутливый экспромт, но одновременно это было благодарностью коммуне.
Она была созданием каждого, и каждый был созданием ее.
Однажды коммуна постучалась к Маше.
Привет! Где мужик?
На лекциях.
Принимай коммуну. Ваша очередь... Егор протянул Маше длинный, прогибающийся до полу лозунг: «Ешь маргарин обрастешь волосами!» И исчез.
Вернулся с дежурными. Через пять минут комнату заполнили стаканы, ложки, жестяные небьющиеся миски.
Девушки похлопотали и убежали: у них семинар.
Маша осталась одна в разворошенной комнате. Походила растерянно вокруг
раздавал идеи, а непосредственным исполнителем непременно оказывался не он сам, а Гришка.
Петухов докопался, что Камбалу зовут Шуркой. Парень из заключения. Дружка застукали вот он и смылся куда-то. Но Петухов уверен, что Шурка здесь, в городе, отсыпается у знакомых. Многих уже Петухов проверил. Хочет подослать в кодлу мальчишку из бывшей шпаны. И знаешь, он согласился потаскать нас с тобой на всякие дела! Я б этому Камбале голову оторвал...
Хорошо бы накрыть его своей группой, сказал Измаил. Не дожидаясь Петухова. Дело чести.
А мне так наплевать лишь бы поймали! Да и ниточки у милиции. Лида бы узнала, наверно, но ведь не станешь ее всякий раз брать с собой...
Ты прав, и все же обмозговать надо...
Да, слушай, забыл рассказать! спохватился Гришка. Идем, значит, с дежурства, видим, у газетного киоска ну, тот, что у политехнического, драка назревает. Мы туда! Оказывается, шли универсалы, а навстречу им вечерники из политехнического. Не знаю, что там у них получилось, кажется, кто-то кого-то толкнул. Слово за слово и полезли бы эти дураки стенка на стенку... Егор как увидал озлился: «Эх, говорит, тюни! Мы здесь ходим, чтоб шпана к прохожим не приставала, а вы сами... Сейчас как врежем!» Я еще не успел опомниться, смотрю, а наши ребята и тех и других сосредоточенно этак по мордам хлещут. Бьют да приговаривают: «Не дерись!» Мне и смешно, и боюсь, как бы из-за этой возни идея не прогорела. Но вроде обошлось. Качнули мы этих недоразвитых, а они молчат, сопят... И ничего. Измаил беззвучно хохотал.
Говоришь, молчат и ничего?
Ну, да... Слушай, а может, так и надо? Ни своим, ни чужим спуску не давать. А то мы как-то мало отличаемся от обычных оперотрядов...
Нет, Гриша, хорошо, что все миром кончилось. А если б они полезли в бутылку? Потасовка, хлопот не оберешься!
Волков бояться в лес не ходить. Нужно, старик, железом внушать: поднял руку получай наличными! Только так!
Маша не вытерпела, вмешалась:
Может, хватит, блюстители? Гришка ничего не ел. Прямо беда с вами...
Она уже давно разогрела картошку, и чай закипел.
С удовольствием! потер руки Гришка. Только вот сбегаю, попрошу конспекты, пока девчонки не легли спать...
Вышел за дверь и тут же вернулся:
Нет, пожалуй, поем. Пятиминутное дело, правда?
Правда, Гришенька, правда, смеясь, подтвердила Маша. А то вон ты какой тощий... Все бегаешь.
Не уходи, Славик! Ты совсем у нас перестал бывать...
Славка остался.
Ты голоден? захлопотала Маша.
Еще как! А что у вас есть?
На Славку тоже, еще с давних времен, распространила свою власть коммуна, и он никогда не ломался.