Разумеется, такая встряска далеко не способствовала тому, что мы полюбим тебя, внезапно свалившегося из ниоткуда на наши головы. Напротив, ты вызывал отвращение и ненависть за ту нервотрепку, которую принес своим появлением. Твои плач и просьбы игнорировались и пресекались. От капризов тебя отучили быстро. Прости за это.
С твоими магическими выбросами мы тоже придумали, как бороться. Честно говоря, это я просто вспомнила, как папа гасил магию маленькой Лили он оклеил стены её комнаты муассанитовой пленкой, а над кроватью установил пирамиду из фольги. О папином методе я рассказала мужу, и Вернон обил стены чулана под лестницей звукоизоляционными обоями и специальной фольгой, которая, как уверяли продавцы, поглощала все волны и эманации, всякие радиационные элементы. Он приготовил
чулан основательно, проклеив-пробив антирадиационной изоляцией сверху донизу, после чего мы посадили тебя туда. Там ты никому не мог навредить.
С тех пор так и повелось: стоило тебе заплакать и начать магичить, как мы тут же хватали тебя и сажали в чулан, где ты мог чудесить сколько угодно, не поджигая и не взрывая нам дом.
Потом, с годами, когда фольга обветшала и частично облезла, её содрали со стен, потому что ты научился контролировать свои магические выбросы. Признаю, жизнь в тесном темном чулане привела к известным результатам. Ты вырос с твердым убеждением, что мы тебя не любим. Это не так. Мы боялись твоих эмоций, боялись магии. Когда ты радуешься происходят всякие курьезы, когда грустишь, напротив, случается плохое: что-то сгорает или взрывается. Поэтому мы с Верноном выработали постоянную тактику никаких эмоций при тебе, создали эмоциональную дистанцию между тобой и нами. Это уже после Вернон начал срываться на тебя, когда убедился, что ты нас не покалечишь и не убьешь.
Гарри, прости нас, очень прошу, меня так тронули твои слова, когда ты сказал, что Волан-де-Морт либо начнет нас пытать для того, чтобы выпытать, где ты, либо возьмет нас в заложники, а ты придешь и попытаешься нас спасти. Твои слова удивительным образом показали нам, насколько ты человечен, несмотря на всё дурное с нашей к тебе стороны. Ты родной наш человечек, и я только сейчас это поняла. Гарри, родной, хороший, прости нас за всё и прими в дар этот дом на Тисовой, потому что я больше не знаю, чем, кроме благодарности, выразить тебе свои чувства.
С надеждой на прощение, твоя тётя Петунья».
Опустив руки с письмом на колени, Гарри невидяще уставился в стену вон оно что Все прожитые детские годы встали перед ним совсем в ином свете. Гарри понял наконец, почему его никуда не брали, а оставляли у соседки, немного знакомой с магией. Кроме того, вспомнились и осторожные наставления тёти, уходящей по делам. Она просила мальчиков вести себя тихо, не шуметь и не драться. Как она почему-то опасалась оставлять Дадли наедине с ним. Означает ли это, что в прошлом был плохой инцидент, что он по малолетству как-то навредил Дадлику? Ещё она зачем-то учила его готовить, рано познакомив с плитой и спичками. Как будто знала что-то, о чем он не догадывался.
Гарри судорожно сглотнул, понимая теперь, как много неприятностей он доставил своим совсем не волшебным родственникам. Чувствуя острую вину, он перевел взгляд на лежащие перед ним конверты. Вторым по дате было письмо Дадли. Снова вздохнув, Гарри начал читать.
«Привет кузен!
Надеюсь, ты ещё жив? А то я тут от родаков слинял и звякнул Пирсу, так он сказал, что от тебя даже запаха не осталось, только сова дохлая на газоне. Вот так. ЭТИ, значит, и птичку не пощадили? Ты-то сам как, живой? По дороге я расспросил Гестию, прикольная, кстати, тётка, о дементорах, так она рассказала, что именно эти твари с людьми вытворяют. Понял я, в общем, от чего ты меня спас. Благодарен теперь по самое не могу и жалею о том, каким психом был по отношению к тебе.
Говорят «всё познается в сравнении», так вот, я могу добавить: «а потеря вразумляет». Показывает то, что ты потерял. Я в тот день потерял брата, которого сам же обижал с раннего детства. Я подонок, Поттер, и судьба меня за это наказала.
Я помню, как в детстве тянулся к тебе, но мама страшно кричала при этом, хватала меня и оттаскивала от тебя, как от ядовитой змеюки. Я не понимал, злился, обижался и плакал хотел с тобой играть. Потом, кажется, в пять лет, я накричал на маму, а она показала мне на шрам на животе (он похож на дырчатый сыр во всё пузо) и сказала, что Гарри плохой мальчик, он обварил меня кипятком, уронив с плиты чайник. Вот так-то, шрамоголовый ты мой кузен, у меня есть от тебя подарок шрам на пузе! Но я этого не помню, слишком сопливый был. А ты помнишь?
Расскажи мне, как у тебя дела, как живешь и приедешь ли к нам в Роуз-Эванс Холл, это, оказывается дедушкин-бабушкин дом, здесь жила мама, когда была маленькой и у неё была младшая сестрёнка Лили. Не представляю себе маленькую маму и, к сожалению, совсем не знаю тётю Лили, мама говорит, что я её никогда не видел.
На всякий случай напишу тебе телефон в конце письма, если будет время позвони, я буду ждать.
Твой Большой Дэ (Дадли).