Левины привычки я изучил, знал, что сейчас он снимет очки, протрёт линзы и начнёт мурлыкать что-нибудь из шансона. На этот раз он успел совсем немузыкально исполнить только две строчки любимой им песни:
Когда еврейское казачество восстало,
В Биробиджане был переворот
Слышь, атаман, что у тебя за привычка ставить многозначительную паузу? Ты пока не перед прокурором, давай, колись!
Нацепив очки, по-особенному выговаривая слова, Леви сказал:
Так это чтобы ты понял важность всего того, что тебе доверяю. А доверяю тебе очень щекотливое и очень денежное дело!
Леви, я тебя знаю сто лет? Ты кто по жизни? Торгаш! А торгаш с законом дружить не может, так? Так. Я говорю нет, если твоё «денежное дело» пахнет отсидкой.
Товарищ предпринял попытку обидеться.
Мы занимаемся честной коммерцией, и с чего некоторые считают нас жуликами?
А с какой радости ты печёшься о моем достатке?
Словно перед ним толпилась куча народа, которых он призывает в свидетели, товарищ трагически воскликнул:
Господа, я имею делать добро этому босяку, так они ещё ругают меня! Так и дело не в тебе, во мне.
Тогда продолжай, разрешил я, зная, что в ущерб себе работать он не станет. Но смотри, казачий атаман, чтобы без уголовщины.
Ну что вы говорите? Ну какой может быть толк в грязных делах? Мы честные торговые люди, и вы это знаете!
Чего это ты «выкать» стал?
Так от вашей выходки у меня в мозгах наступил сумрак, потемнение в глазах, а в душе наступила осень!
Чем мне нравился Леви, так это своей отходчивостью и быстрым переходом от пафоса к конкретике. Сдвинув очки на переносицу, называя меня на французский манер, сказал:
Николя, тебе
надо снестись
Я не курица, чтобы нестись.
Ты посмотри какой остряк, ну прямо как наш дядя Соломон! Я же тебе говорю, надо снестись в Киев и отвезти пакет.
Заключённый супругой под домашний арест, я был лишён возможности подурачиться, но теперь, обретя свободу, такая возможность снова появилась. Понизив голос до полной конспирации, просвистел в Левины уши:
Да ты что, дружок, а если в этом конверте твоё, как резидента Моссада, донесение? Меня же служба безпеки упакует и упечёт на каторгу, куда-нибудь в Донбасс, дадут кайло в руки, а ноги украсят кандалами. Леви, это называется измена родине, ферштеен?
Досадливо поморщившись, тот сказал:
Ой, всё шутим, да? Да зачем нам Моссад, когда всё продано и куплено! Так едешь? Проезд до места и обратно будет сполна оплачен, и командировочные будут достаточными.
Думать мне было незачем, на пенсию от Министерства Обороны дальше овощных рядов лучше не ходить, обслюнявишься, глядя на нагло вывешенные жестокосердным частником колбасы, окорока, буженину и другие копчёности.
В день отъезда, предупредив супругу, прибыл к Левиному дому на инструктаж.
Конверт спрячь подальше. Вот билет, деньги и только не напивайся, как животное, о котором мне говорить неприятно и даже думать о нём.
Спрятав передачу в куртку, дружески толкнул Леви в плечо.
Лёва, а ты сало ешь?
Возмущённо, словно курица, Леви закудахтал:
Как можно такое говорить
Не ври, не ври старшим по званию, по глазам вижу, что жрёшь, когда твоей Изольды дома нет. Под одеялом что ли лопаешь, сознавайся!
Добряк Леви покачал головой.
И это говорит тот, кому я делаю в ущерб себе денежное дело? Так он еще, господа, меня жестоко срамит перед соседями, такими же честными и порядочными евреями. Ну разве можно дожидаться огромного спасибо, если у человека в голове туманно?! Я хочу этой неблагодарности принести достаток в дом, а он?! И разве есть в вас стыд, скажите? Так у таких его не бывает, им зазорно занять совесть у порядочных людей
Стоп, Лёва, погоди малость, перебил товарища, дай своей глотке отдых.
Мгновенно перестроившись, будто не было секунду назад хватающего за сердце монолога, Леви продолжил инструктаж:
Ради экономии, от вокзала пройдёшь пешком. В квартире тебя будут ждать, передашь пакет
На меня нашло веселье. Осмотревшись по сторонам, глухо проговорил:
Пароль есть? А то провалю к чертям собачьим вашу явку.
Ой, ну зачем эти глупости. Скажешь: «От Леви Натановича».
Сын Натана жил в частном, очень даже приличном доме, и у него в погребе всегда хранилось домашнее вино. Желая согреться, попытался напроситься в гости, на что Леви, тряся головой, возопил:
Да, но что будет говорить моя Изольда об этом пьяном сборище, Вы подумали!? Возможно, будет думать о своем Леви очень плохо. А что возомнят о своём отце дети? Они возомнят, что я шатаюсь с подозрительными личностями, у которых вместо денег в кармане одни дырки!
Слушать его болтовню можно опоздать на поезд, надо его притормозить и пристыдить:
Ну и давись своим пойлом возле зеркала, жмот.
Вы смотрите на это нахальство! подбоченился Натанов сын. Но вы плохо знаете Леви на добро, и так знайте, что я вынесу целый литр
Пока товарищ выполнял ответственное задание, я присел на скамейку, подпёр спиной ствол вишнёвого дерева, поднял куцый воротник куртки, посочувствовал своим рукам, лишённым перчаток, замер. Мороз крепчал, ток крови в жилах замедлился, ноги задеревенели, и еле тёплые мысли в замерзающей непокрытой голове превращались в снежную крупу. Уже виделась голая тундра, подкрадывающийся голодный белый волк, как послышался топот. Будто вор, побывавший в лавке и справедливо опасавшийся погони, оглядываясь на ходу и держа прижатый к левой стороне груди пакет, появился тяжело дышавший Леви.