Но и не обязательно рассеяно. «Мы часто спорим с парнями, рассказывается в одном читательском письме, каким он должен быть, наш современник, герой нашего времени? И знаете, мы поняли, по-моему, самое главное, что нам не найти один ответ. Да и как его найти? Он ведь среди нас: рабочий и студент, колхозник и рабочий, солдат и космонавт. В каждое время люди хотели найти своего героя. И как ни странно, порой не узнавали его. А потом оказывалось, что он был рядом с ними».
Так снова возникает проблема: «лицом к лицу лица не увидать». Многие ли из нас, знакомых, товарищей, друзей Василия Шукшина, полно отдавали себе отчет в том, что он огромный талантище, что в последние годы своей жизни он жил как великий подвижник, взваливая на себя физически и морально непосильную ношу сжигающей его дотла творческой работы, что был он человеком необыкновенно честным, искренним, совестливым? В главных своих измерениях идеальным человеком, что остро почувствовали десятки и сотни тысяч людей, едва он скончался.
Увы, есть своя, хотя и жестокая, логика в том, что мы чаще возводим в образец ушедших из жизни, чем живущих. Завершенная жизнь очищается в памяти от случайного, наносного, второстепенного. Издалека главное видится лучше. Нечто подобное происходит и при восприятии художественных образов. Во многом прав инженер Федоров: легче принять идеальность шекспировской Джульетты, чем своей современницы и сверстницы. Как легче любить человечество, чем соседа по квартире.
Тем не менее все это вовсе не означает, что идеальный герой может быть обращен лишь в прошлое или, в научной фантастике, в далекое грядущее. Это означает одно. Очень, предельно трудно, труднее трудного, создать на современном материале (даже понимая современность в широких хронологических рамках) живой, достоверный, впечатляющий образ идеального героя. Такой, как у А. Гайдара в повести «Тимур и его команда». Или у Ю. Бондарева лейтенант Княжко из романа «Берег». Или у М. Ромма Дмитрий Гусев в «Девяти днях одного года».
В исполнении А. Баталова физик Гусев современный рыцарь без страха и упрека. Сами его недостатки, если они есть, воспринимаются как достоинства: во имя науки он может пожертвовать даже любовью, но это же во имя Науки, а она, как полагает
Гусев, приносит и должна приносить счастье всему человечеству. И не только Наука, но и любое настоящее творчество. «Работая над Гусевым, писал М. Ромм, мы думали о творческом человеке вообще, ибо творчество, настоящее творчество, так или иначе требует от человека всей жизни. Когда мы писали Гусева, передо мною все время стояла фигура одного режиссера, тяжелобольного, которому, по существу, давно уже нельзя работать и который, тем не менее, продолжает снимать. Да и не только одного этого человека. Я знал несколько таких людей и считаю, что мир держится на них».
Девять дней одного года. 1961
Илья Куликов друг и антипод Гусева. Причем не только в психологическом, но и в художественном плане. Одно здесь неотрывно от другого. При всей своей одержимости наукой, искрящей талантливости, уме и доброте Куликов (актер И. Смоктуновский) осторожнее, дипломатичнее, земнее Гусева. Илья подчас не меньше любит себя в науке, чем науку в себе. Сам М. Ромм, указывая на некоторую исключительность и романтичность Гусева, подчеркивал собирательность образа Куликова: « В фигуре Куликова нет ничего, что было бы заимствовано прямиком у какого-нибудь молодого физика. Разве что отдельные выражения. Но я убежден, что фигура Куликова есть производное от наблюдения за рядом ученых, работников искусства, врачей и инженеров примерно этого возраста, воспитывавшихся в определенное время и в определенных условиях. И когда физики, очень почтенные, действительные члены Академии, доктора физических наук, просматривали картину, они решили, что как раз образ Куликова в высшей степени типичен».
В эстетике давно, еще с античных времен, фундаментально обсуждается вопрос о способах и формах художественного обобщения. Вопрос многоаспектный, дискуссионный, требующий специального и обстоятельного анализа. Отметим пунктирно лишь самое необходимое. В свое время Аристотель выдвинул тезис о существовании двух основных способов художественного обобщения. Сопоставляя произведения величайших античных трагиков, он писал, что Софокл «изображает людей, какими они должны быть, а Еврипид, каковы они есть». Так впервые была выражена в лапидарной форме самая сущность идеализации и типизации.
В эстетической практике в зависимости от условий времени и индивидуальности художника они могут находиться в разных отношениях. Порою весьма далеких, даже враждебных, но чаще, в большом искусстве, они оказываются в тесной связи, в близком родстве. Если верно, что толстовская эпопея «Война и мир» гениальное творение критического реализма, то не менее верно, что оно напоено изнутри величайшим романтическим пафосом, выраженным в образе и Наташи Ростовой, и Пети Ростова, и Василия Денисова, и Пьера Безухова, и, наконец, Андрея Болконского. (Автор принадлежит к тем искусствоведам, которые считают привычный термин «критический реализм» не вполне удачным, корректным для обозначения творческого кредо Л. Толстого, как и ряда других великих русских писателей прошлого столетия; но лучшего пока не найдено.)